LOVE THROUGH THE STREETS OF PARIS | P.M

Мы вошли в спальню, и Пэйтон закрыл дверь. На этот раз щелчок замка не прозвучал для меня как приговор. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь огнями ночного города.
Пэйтон скинул пиджак, бросив его на кресло, и повернулся ко мне. В его глазах больше не было того холодного математического расчета, который я видела на пресс-конференции. В них горело что-то совсем другое — темное, горячее и до боли искреннее.

— Ты все еще дрожишь, — тихо заметил он, сокращая расстояние между нами.

— Это от злости, Мурмаер, — попыталась съязвить я, но голос предательски дрогнул.

Он не стал спорить. Пэйтон подошел со спины и его руки легли мне на плечи.

Его пальцы, теплые и сильные, начали медленно, аккуратно массировать напряженные мышцы, заставляя меня против воли расслабиться. Затем он аккуратно коснулся длинной молнии на моем винном платье. Металл пополз вниз с тихим шорохом, обнажая кожу спины, и я почувствовала, как по телу пробежала крупная дрожь — теперь уже точно не от холода.

Пэйтон наклонился, и его губы коснулись моей шеи. Это было невесомое, почти осторожное прикосновение, от которого у меня перехватило дыхание.

— Чистый бизнес, говоришь? — прошептал он прямо мне в кожу, и его руки скользнули на мою талию, прижимая меня спиной к своей груди.
— Ты солгала своему отцу, Шарлотта. Ты сказала, что выбрала сильную сторону ради выгоды. Но мы оба знаем правду.

Я развернулась в его руках, оказавшись лицом к лицу. Мои ладони легли на его грудь, ощущая, как быстро и тяжело бьется его сердце под тонкой тканью рубашки.

— И какая же правда, по-твоему, Мурмаер? — я выжидающе выгнула бровь, глядя в его потемневшие глаза.

— Правда в том, куколка, что ты не можешь без меня так же, как я не могу без тебя, — его ухмылка была уже не леденящей, а торжествующей, но в ней читалось столько тепла, сколько я не видела за всю свою жизнь в Париже.
— Мы два разбитых куска одной империи. И порознь нас бы сожрали.

Он перехватил мое лицо ладонями. Его пальцы нежно очертили скулы, а большой палец медленно провел по моей нижней губе. Больше не нужно было держать дистанцию. Я устала воевать. Устала быть идеальным солдатом Кристиана Фибера. Здесь, в руках человека, который вчера едва не умер на моих глазах, я впервые почувствовала себя живой.

Пэйтон наклонился и поцеловал меня. Этот поцелуй не был похож на предыдущий — в нем не было отчаяния или злости. Он был глубоким, тягучим и головокружительно нежным. Я запустила пальцы в его мягкие каштановые волосы, притягивая ближе, стирая последние остатки той глупой стены, которую мы так упорно строили между собой.

Он подхватил меня под бедра, и я легко подчинилась, обхватывая его талию ногами. Пэйтон сделал несколько шагов и бережно опустил меня на шелковое покрывало огромной кровати, мгновенно нависая сверху. Его здоровая рука уперлась в матрас рядом с моей головой, а вторая продолжала ласкать мою шею и ключицы.

— Спина... твои швы, — вспомнила я, тяжело дыша, когда его губы спустились к ложбинке между ключицами.

Пэйтон тихо рассмеялся, и этот звук заставил мое сердце замереть от странного, сладкого восторга.

— К черту швы, Фибер. Ради тебя я готов, чтобы они разошлись снова, — он поднял голову и посмотрел на меня с такой бешеной, необузданной любовью, что у меня перевернулось все внутри.
— Ты моя. Слышишь? Что бы ни придумал твой отец, какие бы планы ни строил мой... ты остаешься со мной.

— Я слышу, Пэйтон, — я потянула его за воротник рубашки обратно к себе.
— Меньше слов.

В эту ночь Манхэттен за окном мог взрываться, тонуть в дожде или рушиться под ударами европейских синдикатов. Нам было все равно. В этой комнате, накрытые неоновым светом Бродвея, мы наконец-то заключили свой главный, самый прочный контракт. И в нем не было ни слова о бизнесе.

Ночь укрыла нас от сумасшедшего мира за окном. В темноте спальни, под мерцание неоновых вывесок, стерлись все границы, которые мы так упорно выстраивали. Не было больше наследника американского синдиката и сломленной парижской принцессы — были только мы двое.

Каждое прикосновение Пэйтона, его горячие ладони на моей талии, обжигающие поцелуи на шее и плечах — все это лечило ту глубокую рану, которую оставил во мне отец. В его объятиях, отчаянных и собственнических, я впервые за долгие годы почувствовала себя в абсолютной безопасности.

Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в мягкие розоватые тона, я проснулась.
Пэйтон лежал рядом, крепко обнимая меня за талию здоровой рукой и уткнувшись носом в мои волосы. Его дыхание было ровным и спокойным. Без своей привычной жесткой маски он выглядел непривычно молодым и беззащитным. Я осторожно, стараясь не разбудить его, провела кончиками пальцев по его щеке, очерчивая линию челюсти, и спустилась к плечу, где под белой медицинской повязкой скрывались швы.

Он тихо вздохнул во сне и прижал меня к себе еще ближе, словно даже в подсознании боялся, что я могу исчезнуть.

— Я не сплю, куколка, — раздался его хриплый со сна голос.

Пэйтон медленно открыл глаза, и в их медовой глубине разлилось столько тепла и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он приподнялся на локте, нависая надо мной, и мягко убрал прядь волос с моего лица.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил он, всматриваясь в мои глаза.

— О том, что вчера мы сожгли все мосты, — честно ответила я, положив ладонь ему на грудь, чувствуя мерный стук его сердца.
— Мой отец не остановится. Он вернется в Париж, соберет силы, и начнется то, к чему мы оба можем быть не готовы.

Пэйтон наклонился и коротко, но глубоко поцеловал меня в губы, заставляя замолчать.

— Пусть прилетает, пусть собирает кого угодно, — твердо произнес он, и в его взгляде снова прорезалась стальная уверенность лидера.
— Вчера ты защитила меня перед ним. Ты отдала ради меня свою прошлую жизнь. Теперь моя очередь. Я переверну этот город вверх дном, Шарлотта. Я заставлю своего отца отдать мне полное управление уличными кланами, и мы построим здесь такую крепость, которую твой старик не сможет пробить, даже если наймет всю армию Европы.

Он взял мою левую руку и поднес к своим губам, целуя пальцы рядом с тяжелым изумрудным кольцом.

— Ты больше не заложница, Шарлотта Фибер. И даже не просто моя фиктивная невеста. Ты моя женщина. И любой, кто попытается причинить тебе вред, будет иметь дело со мной.

Я смотрела на него и понимала, что эта безумная, опасная игра связала нас навечно. Мы были двумя хищниками, которые нашли друг друга в темноте, и теперь готовы были разорвать любого, кто встанет у нас на пути.

Вдруг на прикроватной тумбочке настойчиво зажужжал рабочий телефон Пэйтона. Романтическое утро мгновенно испарилось. Нью-Йорк просыпался, и дела синдиката не собирались ждать.
Пэйтон со вздохом потянулся за трубкой, посмотрел на экран, и его брови нахмурились. Он принял вызов и перевел на громкую связь.

— Пэйтон, — раздался в динамике холодный голос Дона Кристофера.
— Твой тесть улетел, но оставил нам «прощальный подарок». Два часа назад в порту Нью-Джерси его люди перехватили наш самый крупный груз с оружием. Все сожжено дотла. Фибер начал войну. Собирай людей и жду тебя в кабинете через десять минут. Жизнь в пентхаусе закончилась.

Связь оборвалась. Пэйтон медленно опустил телефон и повернулся ко мне. Его лицо снова превратилось в каменную маску наследника империи, но, прежде чем подняться с кровати, он крепко сжал мою руку.

— Ну что, королева Нью-Йорка, — на его губах появилась опасная, азартная ухмылка.
— Пора показать твоему отцу, как воюют Мурмаеры. Одевайся. Мы идем на совет кланов вместе.

_________________
kiss.