LOVE THROUGH THE STREETS OF PARIS | P.M

День перетёк в вечер с удушающей, монотонной медлительностью. Пэйтон забаррикадировался в спальне, и оттуда лишь изредка доносился его приглушённый, жёсткий голос — он продолжал отдавать приказы по какому-то одноразовому телефону. Я же мерила шагами тесную гостиную, чувствуя себя диким зверем, запертым в клетке.

Ближе к полуночи дверь спальни наконец скрипнула. Пэйтон вышел в одних спортивных брюках, без футболки. Повязка на его плече была сорвана, а на её месте красовался неровный, сочащийся сукровицей шов. Он выглядел паршиво: кожа серая, по лбу катился пот. Лихорадка всё-таки догнала его.
Он направился к холодильнику, но на полпути его повело в сторону. Он ухватился за край стола, тяжело и хрипло задышав.

— Чёрт... — тихо выругался Мурмаер, закрывая глаза.

Я вздохнула, заставляя свою гордость замолчать. Если этот идиот свалится с заражением крови, я останусь в Нью-Йорке совершенно одна, без единого контакта или оружия. Чистый расчёт, ничего больше.

— Сядь, — приказала я, подходя к нему и бесцеремонно толкая в грудь здорового плеча. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и послушно опустился на стул.

Я принесла из ванной остатки аптечки. Снова антисептик, свежие бинты. Когда я коснулась его кожи, Пэйтон сильно вздрогнул — его тело буквально горело.

— Я же говорила, что нужно обработать нормально, — проворчала я, намыливая руки и принимаясь за работу.
— Но великий наследник Дона ведь слишком горд, чтобы слушать «парижскую принцессу».

— Заткнись, Фибер, — хрипло отозвался он, но в его голосе не было прежней злости, только усталость. Он откинул голову назад, подставляя шею прохладному воздуху квартиры, и закрыл глаза.

Я аккуратно очистила рану. Пэйтон тяжело дышал, его крепкие мышцы под моими пальцами то и дело натягивались как струны от боли, но он не издал ни звука. Было что-то странное и пугающее в этой внезапной близости. В Париже он притворялся влюблённым, и всё казалось фальшивкой. В особняке он был тюремщиком. А сейчас, в полумраке дешёвой квартиры, мы были просто двумя выжившими, смытыми одной волной.

Когда я завязывала последний узел на новой повязке, Пэйтон резко открыл глаза. Его карие медовые глаза, затуманенные лихорадочным блеском, остановились на моём лице. Он не стал хватать меня за подбородок или грубо приказывать. Он просто смотрел. Так долго и пронзительно, что у меня перехватило дыхание.

— Твой отец... — тихо заговорил он, и его голос в тишине кухни звучал непривычно низко.
— Он ведь действительно вырастил тебя как оружие. Другая на твоём месте уже сдала бы меня Конте по первому же телефону, чтобы спасти свою шкуру. А ты сидишь здесь и зашиваешь врага.

— Я не зашиваю врага, Мурмаер, — я отстранилась, убирая бинты, пытаясь вернуть на лицо маску безразличия.
— Я обеспечиваю свою безопасность. Ты обещал выгодно меня обменять, помнишь? Я просто жду, когда ты выполнишь свою часть сделки.

Пэйтон вдруг коротко, хрипло рассмеялся, и этот смех перешёл в сухой кашель. Он поднялся со стула, всё ещё слегка покачиваясь, и сделал шаг ко мне. Из-за лихорадочного жара, исходящего от его тела, дистанция между нами снова сократилась до опасного минимума.

— Врёшь, куколка, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу. Теперь в его взгляде не было наглости, скорее — мрачная, давящая проницательность.
— Ты ненавидишь меня, это правда. Но ты не хочешь назад в Париж. Ты хочешь доиграть эту партию со мной.

Я сделала шаг назад, упираясь поясницей в кухонную столешницу.

— Иди спать, Пэйтон. Ты бредишь, — холодно ответила я, хотя моё сердце предательски пропустило удар.

— Возможно, — согласился он, удерживая мой взгляд ещё пару секунд, после чего развернулся и медленно побрёл обратно в свою комнату.

Дверь за ним закрылась, но на этот раз без грохота. Я осталась стоять на кухне, глядя на свои ладони, которые всё ещё хранили жар его кожи. Ненависть никуда не ушла, но к ней примешивалось что-то новое, липкое и опасное. Мы медленно, шаг за шагом, увязали друг в друге, и эта изоляция начинала ломать наши собственные правила.

Следующие два дня превратились в затяжную, изнурительную осаду. Лихорадка Пэйтона наконец спала, оставив после себя лишь глухое раздражение и злую, сосредоточенную энергию. Он практически не спал, методично превращая гостиную в координационный центр своего маленького, но огрызающегося фронта.

На кухонном столе вместо посуды теперь лежали распечатанные карты портовых доков Бруклина, несколько раций и три новых «одноразовых» телефона, которые один из его выживших парней умудрился незаметно подбросить под дверь квартиры глухой ночью.
Я принципиально не вмешивалась.

Заняв дальний угол дивана, я наблюдала за ним, как за опасным хищником через стекло вольера. Пэйтон то и дело мерил комнату шагами, рявкал в трубку короткие, резкие приказы и курил одну сигарету за другой, выдыхая густой дым прямо в открытую форточку. От его вчерашней лихорадочной откровенности не осталось и следа. Он снова застегнул все пуговицы своей брони.

— Хватит дымить, Мурмаер, — не выдержала я ближе к вечеру третьего дня, когда в комнате стало тяжело дышать.
— От твоего табака уже тошнит. И если ты продолжишь так орать на своих людей, Конте вычислит нас просто по звуковой волне.

Пэйтон замер посреди комнаты с зажатой между пальцами сигаретой. Он медленно повернул голову в мою сторону, и в его карих глазах блеснуло опасное, холодное пламя.

— Если тебе что-то не нравится, Фибер, окна открыты
— Квинс большой, — процедил он, туша сигарету о край жестяной банки.
— Но учти: за порогом этой квартиры люди Конте снимут с тебя твои парижские шёлка вместе с кожей. Так что сиди и дыши чем дают.

Он подошёл к столу, опёрся на него здоровой рукой и уставился на карту.

— У нас мало времени, — уже тише, скорее самому себе, проговорил он.
— Завтра ночью Конте собирается вывезти остатки нашего изъятого груза через четвертый пирс. Мой отец всё ещё не выходит на прямую связь, но его старая гвардия готова ударить. Это наш единственный шанс перехватить инициативу и заставить Риккардо отступить.

Я невольно подалась вперёд, откладывая книгу.

— Ты собираешься устроить бойню в порту с горсткой людей и недолеченным плечом? — в моём голосе, вопреки всему, прорезалось подлинное удивление.
— Это самоубийство, Пэйтон. Конте ждёт этого.

Пэйтон резко вскинул голову. На его губах заиграла та самая циничная, жёсткая ухмылка, которую я увидела в первый день в Нью-Йорке. Он медленно направился ко мне, сокращая расстояние, пока не остановился в шаге от дивана, вынуждая меня смотреть на него снизу вверх.

— А ты вдруг запереживала за мою жизнь, куколка? — его голос опустился до вкрадчивого, опасного полушёпота.
— Или боишься остаться здесь совсем одна, без своего «билета на шоу»?

Я поднялась с дивана, выравнивая наши позиции. Между нами снова вспыхнуло то самое яростное, злое электричество, которое помогало нам обоим не сойти с ума в этой изоляции.

— Мне плевать, сколько пуль ты в себя поймаешь, Мурмаер, — ледяным тоном ответила я, глядя прямо в его потемневшие глаза.
— Но если ты сдохнешь там, на пирсе, я не смогу лично вернуть долг за Париж. Так что сделай одолжение — вернись живым. Чтобы я могла уничтожить тебя сама.

Пэйтон несколько секунд молча всматривался в моё лицо, словно взвешивая каждое моё слово на весах своей паранойи. Затем он вдруг сделал шаг ещё ближе, так, что его грудь почти коснулась моей. Его рука взметнулась вверх, но вместо того, чтобы грубо схватить меня, его пальцы лишь на мгновение едва ощутимо коснулись серебряного браслета на моём запястье, который я так и не сняла.

— Из нас двоих, Шарлотта, уничтожать умею только я, — тихо, но с абсолютной, пугающей уверенностью произнёс он.
— Завтра я ухожу. Дверь запри. Если к утру я не вернусь... в шкафу у входа лежит фальшивый паспорт на твоё имя и пачка наличных. Забирай их и беги в аэропорт.

Он отстранился, лишая меня тепла своего тела, и добавил, уже уходя обратно к картам:

— Но на твоём месте я бы не собирал чемоданы. Я слишком сильно люблю побеждать, чтобы оставить тебя Конте.

_______________
kiss.