LOVE THROUGH THE STREETS OF PARIS | P.M

Прошло две недели. Две недели в этой новой, залитой солнцем, но всё равно тюремной комнате на втором этаже. Пэйтон сдержал своё слово: он запер меня в золотую клетку покруче отцовской, лишив связи с внешним миром, но заставив всю прислугу особняка относиться ко мне как к высокопоставленной гостье.

Окна моей комнаты выходили на внутренний двор, где я каждое утро наблюдала за одной и той же картиной. Пэйтон. В неизменной чёрной рубашке, с неизменной сигаретой в зубах, он часами ходил по дорожкам, ведя яростные переговоры по телефону. Война синдикатов, спровоцированная моим отцом, была в самом разгаре. Мурмаеры теряли позиции в Европе, и это выкачивало из Пэйтона все силы — я видела, как осунулось его лицо и какими резкими стали его движения.
Я ждала. Я знала, что он придёт. Наследник Дона не из тех, кто умеет долго игнорировать проблему, запертую на его собственном втором этаже.

Дверь распахнулась без стука ближе к полуночи. Я сидела в кресле у окна, читая какую-то книгу из местной библиотеки, и даже не вздрогнула.
Пэйтон вошёл в комнату, оставляя дверь открытой. На ходу он расстёгивал манжеты, его пиджак уже где-то валялся, а от самого мужчины за версту пахло дорогим виски и порохом. Видимо, вечерние разборки в доках прошли не по плану.

— Всё ещё строишь из себя невозмутимую королеву? — его голос прозвучал сипло, с явной хрипотцой от выкуренных за день сигарет. Он остановился посреди комнаты, глядя на меня сверху вниз.
Я медленно закрыла книгу и отложила её в сторону.

— А ты всё ещё строишь из себя хозяина положения, Мурмаер? — я поднялась, расправляя складки на домашнем шёлковом халате.
— Судя по твоему виду, дела у Мурмаеров идут скверно. Нью-Йорк начинает давить на твоего великого Дона?

Пэйтон сделал стремительный шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. В его карих глазах, подёрнутых сеткой лопнувших капилляров от бессонницы, вспыхнуло опасное пламя.

— Не наглей, Фибер, — грубо бросил он, хватая меня за запястье. — Мой отец сегодня потерял два судна на границе с Канадой. Конте требует твоей головы, чтобы заключить мир с итальянцами. А я... я трачу половину своих людей только на то, чтобы охранять этот чёртов периметр и следить, чтобы тебя не пустили на расходный материал.
Я не пыталась вырвать руку. Вместо этого я сделала шаг ещё ближе, почти касаясь его груди.

— О, так ты меня защищаешь? — в моём голосе зазвенел чистый яд.
— Какая трогательная забота от человека, который две недели назад выставил меня живым товаром перед своим отцом. Скажи честно, Пэйтон, почему ты просто не отдашь меня Конте? Тебе ведь плевать. Ты холодный, расчётливый ублюдок, так почему я всё ещё жива и сижу в этой роскошной комнате?

Его челюсть судорожно сжалась. Хватка на моём запястье стала настолько сильной, что металл моего браслета (который горничная нашла в подвале и вернула мне) больно вдавился в кожу.

— Потому что ты — моя, — прорычал он, и в его голосе впервые за всё время прорезалась какая-то дикая, пугающая собственническая нота.
— Ты моё задание, Шарлотта. И я не позволю какому-то итальянскому отребью диктовать мне, кого убивать, а кого оставлять в живых. Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать.

— Ты лжёшь, — прошептала я, глядя прямо в его медовые глаза, в которых сейчас отражался весь хаос его рушащегося мира.
— Ты держишь меня здесь не из-за приказов Дона. И не из-за Конте. Ты держишь меня, потому что боишься. Боишься, что как только я уйду, ты снова останешься один в своём идеальном, бездушном склепе.

Пэйтон замер. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. На секунду мне показалось, что он сейчас ударит меня или швырнёт на кровать, подчиняя своей воле, как он привык делать со всеми вокруг. Его свободная рука резко взметнулась вверх, и его пальцы запутались в моих волосах, грубо потянув их назад и вынуждая меня закинуть голову.
Мы стояли так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Его взгляд метался по моему лицу — от глаз к губам, и в этом ледяном наследнике Дона Мурмаера прямо сейчас ломалось что-то очень важное. Маска безжалостного хищника давала глубокую трещину.
— Ты яд, Шарлотта, — тихо, почти интимно произнёс он, и его грубость внезапно сменилась какой-то обречённой жестокостью.
— Чертовски красивый, дорогой французский яд. И самое паршивое, что я, кажется, уже его пригубил.

Я ухмыльнулась, чувствуя, как моё сердце предательски ускоряет ход, поддаваясь этому безумному адреналину.

— Тогда пей до дна, Мурмаер, — прошептала я.
— Пей, пока не сгоришь.
_______________
kiss.