LOVE THROUGH THE STREETS OF PARIS | P.M

Я шла за ним, едва поспевая, а мои каблуки яростно цокали по мраморным ступеням резиденции Мурмаеров. Обида, сокрушившая меня минуту назад в машине, стремительно выгорала, уступая место чистой, концентрированной злости. Меня предали. Меня использовали, как дуру. Но если этот ублюдок думает, что я буду умолять о пощаде или биться в истерике, он сильно ошибается.
Массивные дубовые двери распахнулись, и мы вошли в огромный, мрачный зал, утопающий в полумраке и запахе дорогого табака. За длинным столом в конце комнаты сидел пожилой мужчина с идеальной военной выправкой и взглядом, способным заморозить воду — Дон Мурмаер. Напротив него, вальяжно откинувшись в кресле, расположился Риккардо Конте. Тот самый итальянец из Парижа.
При нашем появлении Конте довольно оскалился и поднялся, захлопав в ладоши.

— Браво, Пэйтон! — громко произнёс он, оценивающе оглядывая меня с ног до головы.
— Доставил-таки товар. Твой старик не соврал — ты умеешь загонять глупых птичек в клетки. Фибер там, в Париже, уже рвёт и метает.

Пэйтон даже не посмотрел на Конте. Он подошёл прямо к столу своего отца, на ходу доставая из кармана флешку и швыряя её на сукно. Его движения были резкими, точными и лишёнными всякой жалости.

— Все её личные данные, переписки и координаты парижских счетов, к которым у неё был доступ, здесь, — сухо отрапортовал Пэйтон, проигнорировав моё присутствие, будто я была мешком с контрабандой.
— Фибер заблокирован по всем фронтам. Ему дали двадцать четыре часа на подписание соглашения по портам. Если откажется — мы сольём документы прессе и Интерполу.

Дон Мурмаер скупо кивнул, и на его жёстком лице появилось подобие удовлетворения.

— Хорошая работа, сын, — проговорил глава синдиката, а затем перевёл свой леденящий взгляд на меня.
— Ну а ты, Шарлотта... добро пожаловать в Нью-Йорк. Надеюсь, твой отец окажется достаточно благоразумным, чтобы тебе не пришлось задерживаться у нас надолго. Охрана! Проводите мисс Фибер в комнату в подвальном крыле.

Двое массивных громил тут же сделали шаг в мою сторону. Один из них грубо перехватил моё предплечье, сжимая его до синяков.

— Отпусти меня, — процедила я сквозь зубы, резко выдергивая руку. Охрана на секунду замешкалась от такой наглости.
Я не стала смотреть на Дона или на Конте. Я повернулась к Пэйтону. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы брюк, и равнодушно смотрел в окно, словно всё происходящее его смертельно утомляло.

— Ты сыграл безупречно, Мурмаер, — громко, так, чтобы голос разнёсся по всему залу, произнесла я на английском. — Но запомни одну вещь. Мой отец воспитывал меня не для того, чтобы я была слабой. Вы взяли меня как оружие против него? Что ж, отлично. Только учти: оружие имеет свойство стрелять в обе стороны. И когда эта неделя закончится, я лично сожгу твой идеальный мир дотла.

На секунду в зале воцарилась мёртвая тишина. Конте удивлённо приподнял бровь, а Дон Мурмаер лишь нахмурился. Пэйтон медленно повернул голову в мою сторону. Его челюсть упрямо сжалась, а в карих глазах на мгновение вспыхнул опасный, тёмный азарт. Он не ответил ни слова, лишь пренебрежительно кивнул охране, приказывая увести меня.

Меня повели вниз, по холодным каменным коридорам, подальше от роскошных залов вглубь особняка. Когда тяжёлая железная дверь закрылась за мной, отрезая от остального мира, я оказалась в небольшой, но чистой комнате без окон.
Я подошла к зеркалу, висевшему на стене. На моём запястье всё ещё поблёскивал серебряный браслет с компасом — его прощальный подарок в Париже. Я сорвала его и с силой швырнула в угол.

Железная дверь загрохотала, и снаружи повернулся тяжёлый засов. Этот звук отдавался в ушах как финальный гонг, возвещающий о начале раунда. Я осталась одна в этой стерильной, пугающе тихой коробке.

Я подошла к узкой кровати и села на самый край, сцепив пальцы в замке. Времени на панику не было. Мой отец, мсье Фибер, держал в страхе половину медиа-пространства Европы не потому, что был мягким человеком. Он учил меня просчитывать ходы, даже когда земля уходит из-под ног.

«Если тебя загнали в угол, Шарлотта, — любил говорить он, — прекрати смотреть на стены. Ищи трещины».

И трещиной в безупречном плане Мурмаеров был сам Пэйтон.

Тот секундный блеск азарта в его глазах, когда я пообещала сжечь его мир, не был взглядом палача. Это был взгляд игрока, который наконец встретил достойного соперника.
Прошло около двух часов. Я не ложилась. Сидела в полумраке, слушая редкие шаги охраны за дверью. Вдруг засов снова глухо скрежетнул. Слишком рано для утренней проверки.
Дверь приоткрылась, и в комнату скользнул силуэт. Пэйтон. Без пиджака, в одной чёрной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. В руке он держал стакан с янтарной жидкостью. Он закрыл за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, скрестил ноги. На его губах снова играла та самая циничная ухмылка, но взгляд оставался сканирующим, тяжёлым.

— На удивление тихо для парижской принцессы, — небрежно бросил он, делая глоток.
— Я ждал истерики. Развитых простыней, разбитых зеркал. А ты просто сидишь здесь и гипнотизируешь стену.

Я медленно поднялась с кровати. Мой голос звучал тише, чем в зале, но в нём не было ни капли страха:

— Твои ожидания — это твои проблемы, Мурмаер. Зачем пришёл? Решил лично проверить, как работает твоя ловушка? Или совесть замучила? Хотя откуда у цепного пса Дона совесть.

Пэйтон тихо хмыкнул, и этот звук эхом разнёсся по замкнутому пространству. Он сделал два ленивых шага вперёд, сокращая расстояние между нами.

— Совесть — это слишком дорогое удовольствие в нашем бизнесе, куколка, — проговорил он, останавливаясь так близко, что я снова почувствовала его парфюм, который теперь вызывал у меня лишь ярость.
— Я пришёл напомнить, что ты здесь никто. Твои угрозы в зале... это было красиво. Мой старик даже оценил. Но давай смотреть правде в глаза: через двадцать часов твой отец подпишет документы, и я лично отвезу тебя в аэропорт. Ты вернёшься в свой сияющий Париж, выйдешь замуж за Оливера и забудешь этот Нью-Йорк как страшный сон.

Я сделала шаг к нему вплотную, вынуждая его слегка наклонить голову, чтобы продолжать смотреть мне в глаза.

— Ошибаешься, — прошептала я, и моя улыбка была не менее хищной, чем его. — Я ничего не забываю. И меньше всего — фальшивые слова на набережной Сены. Ты думаешь, что победил, потому что запер меня здесь? Но пока я в этом доме, я буду наблюдать. За твоим отцом, за Конте, за тобой. Каждую твою слабость, каждую ошибку я запишу в своей голове.

Пэйтон сузил глаза. Его расслабленная поза мгновенно исчезла, мышцы плеч напряглись. Он медленно опустил стакан на небольшой столик у двери и перевёл взгляд на мои губы, а затем снова в глаза. В воздухе между нами буквально затрещало электричество — это была уже не романтика Парижа, а чистое, опасное противостояние двух хищников.

— Ты слишком много на себя берёшь, Фибер, — грубо процедил он, и его рука сама собой потянулась к моему подбородку, жёстко фиксируя его. Пальцы были горячими, хватка — стальной.
— Игра окончена. Ты проиграла в ту секунду, когда села со мной в машину.

— Игра только начинается, Пэйтон, — ответила я, даже не пытаясь вырваться, а лишь сильнее впиваясь взглядом в его карие медовые глаза.
— И поверь мне... тебе не понравится её финал.
_____________
🌟🌟🌟
kiss.

________________