Кодекс избранных

Дилан

Жизнь после того утра стала для меня чем-то закрытым, герметичным, словно меня запаяли в узкий футляр, из которого нельзя выбраться ни криком, ни дыханием, и я ловил себя на том, что отчаянно хочу остаться в нём навсегда, если только однажды моя кудряшка не постучит изнутри — тихо, как она умела, с этой своей упрямой, живой улыбкой, — и не попросит выйти, потому что ради неё я пошёл бы куда угодно, на край света, в ад, в пустоту, лишь бы она шла впереди и оглядывалась, зная, что я рядом.

Но я не был один, и это одновременно спасало и ломало меня окончательно, потому что у меня была наша дочь — маленькая, слишком взрослая теперь, с глазами, в которых поселилось что-то тёмное и неподъёмное для детского сердца. Она не разговаривала. Ни со мной, ни с бабушками, ни с дедушками, и только Джонатана подпускала к себе, словно он был единственным, кто не напоминал ей напрямую о том выстреле, о крови, о том, как мама упала. Он сам выглядел так, будто его выжгли изнутри: серый, осунувшийся, с руками, которые постоянно дрожали, и запахом сигарет, въевшимся в одежду, потому что, казалось, он выкуривал пачку за пачкой, наказывая себя за то, что не успел, не понял, не остановил. Я не винил его. Я вообще больше никого не винил. Виноват был только тот, кто уже не мог услышать ни упрёка, ни ненависти.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя жёсткую щетину, появившуюся за эти дни, потому что мне было плевать на зеркало, на внешний вид, на всё, что не имело отношения к ней, и снова посмотрел на Даниэллу, лежащую передо мной, такую неподвижную, такую пугающе тихую. Пять дней. Пять чёртовых дней без сознания. Я не понимал, как мир вообще смеет продолжать вращаться, если она не открывает глаза. Её лицо было бледным, почти прозрачным, губы лишены цвета, тонкая рука лежала поверх простыни, а в вену входила трубка капельницы, и каждый раз, когда я видел, как по ней медленно течёт прозрачная жидкость, мне хотелось кричать от бессилия, потому что всё это выглядело так неправильно.

Моя любовь.

Этот образ снова и снова возвращался ко мне, накрывая с головой: как она шагнула вперёд, как закрыла меня собой, как я сначала даже не понял, что произошло, потому что мозг отказывался принимать реальность, в которой она падает, а на её груди расползается красное пятно. Я помнил этот момент до мельчайших деталей и одновременно не помнил ничего, кроме ужаса, потому что в ту секунду я уже мысленно хоронил её, прощался, умирал вместе с ней, и мир рушился так быстро, что я физически почувствовал, как внутри что-то ломается навсегда.

Она не имела права оставить меня.

Не после того, как её не было пять лет в моей жизни.

Не после того, как я только снова научился дышать рядом с ней.

Она должна мне. Всю свою оставшуюся жизнь. Каждый вдох, каждый взгляд, каждую морщинку, которую я готов был целовать, когда мы состаримся. Она должна была остаться, потому что я не вынесу ещё одной пустоты, ещё одного утра без её шагов, без её голоса, без того, как она называет меня по имени.

Врач говорил спокойно, профессионально, будто речь шла не о моей вселенной, а о чьём-то чужом теле, объяснял, что пуля прошла в считанных сантиметрах от сердца, что был повреждён сосуд, питающий его кровью, что операция была сложной и что, если бы траектория была иной хоть на мгновение, мы бы сейчас говорили о другом исходе. Я кивал, слушал, задавал вопросы, но внутри меня всё это звучало как белый шум, потому что единственное, что я действительно услышал, — это то, что её спасло чудо.

Сам бог.

И теперь я сидел рядом, держал её ладонь, осторожно, будто она могла рассыпаться от моего прикосновения, и шептал ей всё то, что не успел сказать раньше: как сильно люблю, как она нужна нам, как Арлетта ждёт её, даже если молчит, как я не справлюсь без неё, как мне страшно, как я злюсь, как я готов отдать всё, лишь бы она открыла глаза.

Я говорил ей, что она сильная, что она всегда была сильнее всех нас, и что если кто и способен вернуться из этой темноты, то только она, потому что она уже однажды выжила, уже однажды выбралась, уже однажды вернулась ко мне, и я верил, что она сделает это снова.

Я наклонялся ближе, касаясь губами её лба, и молился так, как никогда в жизни не молился, потому что, если существует хоть кто-то наверху, кто слышит, он обязан услышать меня сейчас.

Пожалуйста. Вернись. Я здесь. Я жду.

Дом принял меня тишиной, которая была громче любых криков, потому что в этой тишине больше не было её шагов, её смеха, её вечного шороха жизни, и я поймал себя на том, что каждый раз, открывая дверь, всё ещё жду, что она выйдет навстречу, склонив голову и улыбнувшись так, будто мир никогда не умел быть жестоким.

Я ехал из больницы медленно, почти намеренно, словно дорога могла растянуться и дать мне ещё немного времени до столкновения с реальностью, в которой Даниэлла всё ещё лежала под капельницами, а я возвращался домой один, если не считать пустоты, сидевшей рядом и дышавшей мне в затылок. Телефон завибрировал на панели, и имя Грейс высветилось слишком резко, слишком неуместно в этом вечере, где не должно было быть ни звонков, ни вопросов.

— Во сколько завтра часы приёма у Даниэллы? — спросила она, голос её слегка подрагивал.

Я ответил сухо, коротко, почти без интонации, потому что если бы позволил себе сказать хоть слово лишнее, то голос предал бы меня окончательно, и тогда пришлось бы объяснять, почему я не могу дышать, говоря о ней, и почему любое упоминание её имени режет внутри сильнее, чем тот выстрел.

Когда я подъехал к дому, свет в окнах горел, и это должно было приносить облегчение, но вместо этого вызывало странное чувство вины, потому что мир почему-то продолжал жить, даже когда мой собственный остановился. Я поднялся по ступеням, открыл дверь, сделал шаг — и тут же услышал, как дверь в детскую закрывается прямо передо мной, аккуратно, но решительно, будто Арлетта выставляла границу, за которой мне пока не было места.

Да, теперь она жила со мной, и да, мои родители оставались ночевать каждую ночь, словно боялись оставить нас наедине с тишиной, а Хантер с Ванессой приезжали каждый день, принося еду, слова поддержки и взгляды, в которых читался один и тот же страх: что мы не справимся. Но Арлетта всё равно закрыла дверь, потому что детская боль не нуждается в свидетелях и потому что она тоже потеряла мать — пусть не навсегда, но достаточно, чтобы мир стал другим.

Я стоял в коридоре, не зная, что делать с руками, с дыханием, с собой, когда Джонатан прошёл мимо, положил ладонь мне на плечо и, наклонившись, произнёс их общий тайный код — тот самый, который всегда заставлял Арлетту открывать дверь, — после чего спокойно вошёл к ней в комнату, не оглядываясь, словно знал, что мне сейчас туда нельзя.

Я развернулся и пошёл в спальню.

В нашу спальню.

И как только дверь закрылась за мной, воздух словно изменился, потому что здесь всё ещё была она, в каждой мелочи, в каждом бесполезном теперь предмете, который я не имел права трогать. Комната пропахла её запахом — чем-то тёплым, домашним, неуловимым, и от этого запаха грудь сжалась так, что пришлось прислониться к двери, чтобы не упасть.

Её одежда лежала там, где она её оставила, её плед был небрежно брошен на кресло, и я вдруг понял, что больше всего на свете боюсь того дня, когда этот запах исчезнет окончательно, когда память начнёт стираться, а комната станет просто комнатой.

Я сделал несколько шагов и сел на край кровати, потому что ноги перестали держать, и именно тогда увидел его — длинный кудрявый волос, застрявший между подушкой и простынёй, и этот волос был настолько обычным, настолько незначительным, что от него стало невыносимо больно. Я осторожно взял его пальцами, словно он мог рассыпаться, и сжал в ладони, закрыв глаза, потому что в этот момент понял: пока она дышит где-то под медицинскими лампами, я обязан держаться, но если она не вернётся — этот футляр, в который превратилась моя жизнь, захлопнется навсегда.

Я лёг, не раздеваясь, на её сторону кровати, уткнулся лицом в подушку и впервые за все эти дни позволил себе не быть сильным, потому что здесь, в комнате, пропахшей Даниэллой, никто не требовал от меня выдержки, а любовь, которой было слишком много, наконец нашла выход — в тишине, в темноте и в отчаянной надежде, что завтра я снова услышу, как она зовёт меня по имени.

Но с каждым днём моя надежда разбивалась всё тише и болезненнее, не с грохотом и истерикой, а как тонкое стекло, которое сначала даёт трещину, потом ещё одну, а потом рассыпается пылью прямо в ладонях, и ты даже не успеваешь понять, в какой именно момент перестал верить.

Я приезжал в больницу каждое утро, как по расписанию, хотя никакого расписания больше не существовало, потому что жизнь перестала подчиняться логике, и я шёл по этим коридорам, пропахшим антисептиком и чужой болью, как по месту казни, где каждый шаг отдавался внутри глухим эхом, а сердце каждый раз замирало перед её дверью, словно в надежде, что сегодня всё будет иначе, что сегодня она откроет глаза, скажет моё имя, улыбнётся своей живой улыбкой и снова сделает вид, будто смерть — это что-то далёкое и не про нас.

Но она лежала всё так же неподвижно.

Тело — здесь, дыхание — есть, сердце — бьётся, а самой её будто не было, и это было самым страшным, потому что я мог пережить крики, боль, кровь, даже страх её потерять, но не эту тишину, в которой она словно растворялась день за днём, оставляя меня наедине с собственными мыслями, которые я не мог заглушить ни сигаретами, ни работой, ни разговорами, ни присутствием людей, которые ходили вокруг меня, стараясь не смотреть прямо в глаза, будто боялись увидеть там что-то необратимое.

Врачи говорили аккуратно, осторожно подбирая слова, как будто речь шла не о живом человеке, а о хрупком предмете, который можно уронить неосторожной фразой, и каждый раз повторяли одно и то же — «нужно время», «организм борется», «мы сделали всё возможное», — а я кивал, слушал и понимал, что за этими словами нет ничего, кроме неопределённости, потому что никто из них не мог сказать мне главного: вернётся ли она ко мне или я уже живу с её тенью.

Арлетта всё ещё не разговаривала со мной.

Она смотрела сквозь, как будто я был мебелью, частью дома, чем-то обязательным, но не живым, и каждый раз, когда я ловил её взгляд, в котором не было детской беспечности, а было слишком взрослое, слишком тяжёлое понимание, у меня внутри что-то ломалось окончательно, потому что я видел в её глазах её мать — ту же силу, ту же боль и ту же способность молчать тогда, когда кричать уже бессмысленно.

Ночами я почти не спал.

Я ловил себя на том, что разговариваю с ней вслух.

Рассказывал, как прошёл день, как Арлетта сегодня всё-таки поела, как Джон сидел рядом с ней, держа её за руку, как мама снова пыталась приготовить её любимый суп, будто это могло что-то изменить, и в какой-то момент я начал ловить себя на том, что жду ответа, что прислушиваюсь к тишине, надеясь уловить хоть что-то — дыхание, движение, знак, — и каждый раз эта тишина отвечала мне одинаково жестоко.

Я винил себя.

За то, что не понял раньше.
За то, что не удержал.
За то, что позволил ей закрыть меня собой.
За то, что она лежит сейчас там, между жизнью и чем-то ещё, а я продолжаю дышать, ходить, существовать, хотя должен был быть на её месте.

Иногда мне казалось, что если она не проснётся, то и я так и останусь в этом состоянии — физически живым, но пустым внутри, как выжженное поле, на котором больше ничего не вырастет, потому что всё, что во мне было настоящего, ушло вместе с ней в тот самый момент, когда пуля вошла в её тело.

И с каждым днём я всё отчётливее понимал, что надежда — это не свет, не опора и не спасение, а тонкая нитка, которая режет пальцы, когда ты слишком долго держишься за неё, потому что отпустить страшно, а держать больно.

Но я всё равно держался.

Потому что если я отпущу — значит, я уже попрощался.
А я не имел на это права.

Наступила середина августа, и время будто растянулось до бесконечности, превратившись в вязкую, липкую массу, в которой каждый день был похож на предыдущий, а каждое утро начиналось с одной и той же мысли: а вдруг сегодня.

Все старались держать меня на плаву — как могли, как умели, иногда неловко, иногда слишком осторожно, будто я был сделан из тонкого стекла. Родители почти не уезжали, ночевали у меня, Хантер с Ванессой приезжали каждый день, и я видел, как Ванесса держится из последних сил, как улыбается Арлетте, как гладит её по голове, а потом отворачивается к окну, чтобы никто не видел, как у неё дрожит подбородок. Всем было больно. Просто моя боль была самой громкой — даже в тишине.

Я продолжал ездить к Даниэлле каждый день. Не потому что надеялся — надежда с каждым днём рассыпалась, крошилась, оставляя после себя тупую, ноющую пустоту. Я ездил, потому что не мог не ехать. Потому что если бы я перестал, это означало бы признать, что мир научился существовать без неё, а я к этому был не готов.

В её палате всегда было тихо. Слишком тихо. Белые стены, мягкий свет, ровный писк аппаратуры, который я уже различал на слух, как дыхание — её дыхание. Я знал, когда оно становится чуть глубже, когда поверхностнее, и ловил себя на том, что разговариваю с ней так, будто она слышит, будто просто решила слишком долго спать.

Я приносил цветы каждый раз. Не потому что так принято — потому что она любила, когда в палате было живое. Я менял их сам, аккуратно, словно любое резкое движение могло нарушить хрупкий баланс между этим миром и тем, где она сейчас была. В тот день я принёс орхидеи — её любимые. Белые, с тонкими, почти прозрачными лепестками, которые всегда казались мне слишком красивыми для реальности, как и она сама.

Я поставил вазу на тумбочку, медленно вынул увядшие цветы, стараясь не смотреть на них слишком долго, потому что они слишком напоминали мне о том, чего я боялся больше всего. Мои руки двигались машинально, но внутри всё было натянуто, как струна, готовая порваться.

— Прости, что снова другие, — тихо сказал я, не поднимая на неё глаз. — Но ты всегда говорила, что орхидеи пахнут домом.

Я поправил вазу, выровнял стебли, и только потом позволил себе посмотреть на неё.

Она лежала неподвижно, бледная, слишком спокойная, с закрытыми глазами, и на секунду мне показалось, что ничего не изменилось, что это просто ещё один день, ещё один визит, ещё одна попытка убедить себя, что всё не напрасно.

А потом её пальцы дрогнули.

Сначала я подумал, что мне показалось. Что это усталость, недосып, отчаянное желание увидеть то, чего нет. Я замер, даже перестал дышать, боясь спугнуть этот момент, как пугают птиц резким движением.

Её ресницы дрогнули.

Медленно. Неуверенно. Словно она сама не до конца понимала, где находится и стоит ли возвращаться.

— Нет... — вырвалось у меня хрипло, потому что сердце в этот момент будто ударилось о рёбра изнутри. — Нет, пожалуйста... если это сон...

Я сделал шаг к кровати, колени предательски дрожали, и опустился рядом, не смея коснуться её, пока её глаза — её глаза — не открылись.

Они были мутными, растерянными, словно она смотрела сквозь воду, но это были её глаза. Живые. Настоящие.

— Даниэлла... — я произнёс её имя так, будто молился, будто это было единственное слово, удерживающее меня от падения. — Слышишь меня? Это я... я здесь.

Она медленно повернула голову, и на её лице отразилось недоумение, которое сменилось слабым, почти незаметным узнаванием. Её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но сил не хватило.

И этого было достаточно.

Меня накрыло.

Я схватил её руку — осторожно, боясь причинить боль, боясь, что она исчезнет, если я сожму слишком сильно, — и только тогда понял, что плачу. Не тихо, не сдержанно, а так, как плачут, когда слишком долго держали в себе, когда страх копился неделями, а потом вдруг потерял власть.

— Ты... ты здесь, — шептал я, прижимая её ладонь к губам, к щеке, чувствуя тепло, настоящее тепло. — Ты вернулась. Ты не представляешь... ты даже не представляешь, как я ждал.

Её пальцы чуть сжались в ответ.

Этот крошечный жест разорвал меня окончательно.

Я наклонился ближе, лбом коснулся её руки, и в этот момент весь мир — боль, страх, бессонные ночи, чувство вины, пустые комнаты — всё это отступило, потому что она дышала, потому что она была здесь, потому что судьба, которая столько раз пыталась сломать нас, в этот раз промахнулась.

— Я здесь, — прошептал я уже спокойнее, сквозь слёзы, которые продолжали течь. — И больше никуда не уйду. Я обещаю. Я всё выдержал, слышишь? Всё. Только ради этого момента.

Она смотрела на меня долго, будто собирая силы, будто возвращаясь издалека, и в её глазах появилась та самая искра — живая, упрямая, родная.

И я понял: сколько бы боли ни было до этого, сколько бы пустоты ни пришлось пережить, я прошёл через всё не зря.

Потому что она проснулась.

С моего пробуждения прошёл всего час, но по ощущениям — будто целая жизнь успела пролететь между тем моментом, когда я вынырнула из темноты, и этим тихим, почти хрупким настоящим. Дилан всё это время был рядом, не находя себе места, словно боялся, что если отойдёт хотя бы на шаг, то я снова исчезну, растворюсь, ускользну обратно туда, откуда он с таким трудом меня вытащил. Он задавал врачу вопросы, кивал, сжимал пальцы, слушал, как мне измеряют давление и проверяют реакцию зрачков, и в его глазах была не радость — нет, там была осторожная, выстраданная надежда, которая боялась стать громкой.

Врач действительно радовался, говорил спокойно и уверенно, объяснял, что организм справился, что самое страшное позади, что очнуться после стольких дней — хороший знак, почти подарок, но я слушала его вполуха, потому что тело напоминало о себе каждым вдохом. Боль была глухой и тянущей, она не кричала, но постоянно присутствовала, особенно там, где под бинтами скрывалось место выстрела, и мне совсем не хотелось даже думать о том, что под этой повязкой, потому что страх возвращался сразу, как только мысли заходили слишком далеко. Слабость накатывала волнами, пальцы дрожали, голова слегка кружилась, и всё это делало происходящее каким-то нереальным, словно я смотрела на собственную жизнь через стекло.

И вдруг дверь распахнулась.

В палату буквально влетела Арлетта — моя девочка, моя маленькая вселенная, — и в этот момент всё внутри меня сжалось и одновременно разжалось от боли и счастья. Её глаза светились так ярко, что казалось, именно она принесла сюда этот свет, именно она окончательно вытолкнула меня обратно к жизни. Она бросилась ко мне, обняла так крепко, как только могла её маленькая сила, уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовала, как её плечи дрожат, как она всхлипывает, стараясь быть сильной, потому что, видимо, уже успела повзрослеть за эти дни слишком резко и слишком рано. Я гладила её по волосам, чувствуя, как слёзы собираются в уголках глаз, и понимала, что ради этого момента стоило выжить.

Следом вошли мои родители, и мама сразу же обняла меня, осторожно, но так, будто боялась больше никогда не отпустить, а папа стоял рядом, сжимая губы и пряча глаза, потому что не умел показывать слёзы, но я видела, как дрожат его руки. Потом появились родители Дилана, и в этом тесном пространстве вдруг стало так много любви и облегчения, что палата словно перестала быть больничной, перестала пахнуть лекарствами и страхом, а превратилась в место, где жизнь снова собиралась по кусочкам.

А Дилан всё это время стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и просто смотрел. Он улыбался — тихо, по-настоящему, так, как улыбаются люди, которые пережили конец света и вдруг поняли, что он отменился. В его взгляде было столько всего: усталость, любовь, благодарность, боль и какое-то новое, почти трепетное спокойствие, будто он наконец позволил себе поверить, что я действительно здесь.

Я сделала вдох, собирая силы, потому что голос всё ещё подводил, и сказала, стараясь звучать уверенно, хотя внутри всё дрожало:

— Врач сказал, что меня выпишут через несколько дней.

Мама всплеснула руками, папа кивнул, Арлетта ещё крепче обняла меня, а Дилан наконец подошёл ближе и взял меня за руку, сжимая пальцы так осторожно, будто я была чем-то бесконечно хрупким и бесконечно ценным.

И в этот момент я ясно поняла: впереди ещё будет боль, восстановление, страхи и долгий путь, но самое главное уже произошло. Я проснулась. Я вернулась. И теперь я больше никогда не позволю жизни пройти мимо нас.