Кодекс избранных

Его рука вцепилась в мои волосы. Не схватила — вонзилась. Он дёрнул так резко, что кожу на голове обожгло, и я вскрикнула, потому что в ту секунду была уверена: ещё чуть-чуть — и он вырвет их вместе со скальпом, вместе с болью, вместе со мной.

— Пошла, — бросил он.

Он не тащил — волок. Я спотыкалась, не чувствуя ног, не понимая, где пол, где стены. Всё плыло, будто я смотрела на мир через мутное стекло. Голова раскалывалась, мысли рвались на куски. Я смутно подумала, что это, наверное, сотрясение, но мысль утонула в следующем рывке.

Лестница вниз.

Подвал.

С каждым шагом воздух менялся. Становился холоднее, тяжелее, плотнее. Пахло сыростью, бетоном... и чем-то чуждым этому месту. Слишком знакомым. Детским.

Это конец, — подумала я вдруг.

Не истерично. Не со страхом. Устало. Как принимают неизбежное, когда больше не осталось сил сопротивляться.

Он дёрнул меня ещё раз — и вдруг остановился.

Резко.

Так резко, что я по инерции шагнула вперёд и едва устояла.

— Что ты натворил?! — его голос сорвался.

Я подняла глаза, с трудом фокусируясь, и увидела мальчика.

Марка.

Он стоял неподвижно, чуть в стороне, слишком маленький для этого подвала, слишком взрослый для своих лет. Лицо бледное, губы сжаты, глаза — не испуганные. Осознанные. В них не было детской паники. В них было понимание. И обвинение.

За его спиной была открытая камера.

Небольшая. Чистая. Почти уютная — как издёвка.

Маленькая кроватка. Плюшевый мишка, сидящий у бортика. Одеяльце, небрежно откинутое, будто кто-то совсем недавно поднялся с постели.

Меня будто пронзило током.

Арлетта.

Моя девочка была здесь.

Жива.

Воздух рванулся в грудь так резко, что стало больно дышать. Слёзы выступили мгновенно — не от боли, от осознания. Я хотела закричать её имя, броситься вперёд, упасть на колени, проверить, дотронуться, убедиться, что камера, где сидела моя дочь была настоящая... но не успела.

— Ты убил мою маму, — сказал Марк.

Он не кричал. Не плакал. Он просто констатировал это как факт.

И в этих словах было столько боли и обвинения, что у меня подкосились ноги.

Николай отпустил мои волосы.

Я едва не рухнула на пол, удержавшись только чудом. Он шагнул к сыну — медленно, опасно спокойно.

И в этот момент всё сложилось.

Марк открыл камеры.
Марк отпустил Арлетту.
И если Николай подойдёт к нему ближе — он убьёт его.

Это знание было таким ясным, что не требовало доказательств.

Я судорожно огляделась. Коридор. Вдалеке — узкий просвет. Рассвет. Выход, до которого не дотянуться и из которого сбежала моя дочь. И у стены — кирпич. Грязный. Тяжёлый.

Сил не было. Руки дрожали. В голове стоял гул. Но я знала: если не сейчас — никогда.

Я схватила кирпич.

Сделала шаг.

И ударила.

Со спины. Всем, что во мне ещё осталось.

Удар вышел глухим. Николай дёрнулся, пошатнулся. Марк смотрел на отца широко раскрытыми глазами — так, как дети смотрят на что-то, что больше не вписывается в их мир.

— Марк... беги... — попыталась сказать я.

Не успела.

Холод коснулся затылка.

Металл.

Дуло пистолета.

— Достаточно, — сказал чужой голос.

А вот и охрана Леднёва.

Мир окончательно поплыл. Я стояла, вся в крови, дрожащая, сломанная, но живая, и держалась только за одну мысль, как за якорь:

Арлетта жива. Она сейчас на улице...

Что будет дальше — я не знала.

Я должна была бежать за ней.
Каждая клетка моего тела рвалась вперёд, туда, где был выход, где рассвет уже начинал подсвечивать край коридора, где она— живая, дышащая, спасённая. Но я не могла сделать ни шага.

Потому что между мной и этим светом стояли они.

Чёртова охрана.

Чёрные силуэты, напряжённые плечи, оружие, поднятое не до конца, но уже готовое. Этого было достаточно, чтобы воздух в подвале стал густым, тяжёлым, почти твёрдым. Им не нужно было стрелять — они уже держали меня на прицеле самим фактом своего присутствия.

И Николай.

Он стоял, согнувшись, прижимая ладонь к голове, туда, куда я ударила. Его дыхание было рваным, злым, как у зверя, которого ранили, но не убили. Он медленно выпрямился. Очень медленно. Так, что каждый его жест казался отдельной угрозой.

Он повернулся ко мне.

Я встретилась с его взглядом — и внутри всё оборвалось.

Это был не просто гнев.
Это было унижение. Потеря контроля. Крах.

— Ты... — начал он, и голос у него дрогнул. Не от боли — от ярости.

Я поняла: сейчас он не думает ни о сыне, ни о своей цели, ни о будущем. Он думает только об одном — о том, что я посмела. Посмела ударить. Посмела выжить. Посмела забрать у него власть.

Мне конец.

Мысль была удивительно спокойной. Без истерики. Без паники. Просто факт.

Я увидела, как один из охранников крепче сжал оружие. Как другой перевёл взгляд с Николая на меня, ожидая приказа. Один короткий жест — и всё закончится. Быстро. Грязно. Навсегда.

Но я всё равно сделала шаг вперёд.

Ноги дрожали, кровь продолжала стекать по шее, но мне было всё равно. Я смотрела не на оружие. Я смотрела на Николая.

— Она жива, — сказала я. Голос был хриплым, но твёрдым. — Ты проиграл.

Он дёрнулся, будто его ударили снова.

— Закрой рот, — прошипел он.

— Нет, — ответила я. И сама удивилась, сколько силы осталось во мне. — Ты уже всё потерял. Жену. Сына.

На секунду мне показалось, что он действительно отдаст приказ застрелить меня. Что прямо сейчас воздух разорвёт выстрел.

Но вместо этого раздался другой звук.

Где-то сверху.

Сирены.

Далёкие, но отчётливые. Сначала одна. Потом ещё. Они накатывали волной, всё ближе, всё громче, разрезая этот дом, этот подвал, эту иллюзию власти.

Лицо Николая изменилось.

Не резко — медленно. Как будто с него снимали маску слой за слоем. Я увидела в нём не монстра даже — а человека, который только что понял, что всё кончено.

— Поздно... — выдохнул он.

Охранники переглянулись. Один сделал шаг назад. Второй опустил оружие — едва заметно, но я увидела. Они больше не смотрели на Николая как на хозяина. Теперь он был проблемой.

Я снова подумала о ней.

Арлетта ушла. Она в безопасности. Она бежит. Кто-то уже держит её за руку.

Эта мысль удержала меня на ногах.

Я не знала, что будет дальше — арест, допросы, больница, шрамы, кошмары. Я знала только одно:

Я выжила не зря.
И он — больше не бог.

Я попятилась к двери — сначала медленно, почти не веря себе, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому вдоху за спиной, ожидая выстрела, окрика, приказа стрелять, но ничего не происходило, и тогда, поняв, что в меня действительно не целятся и что за мной никто не бросается, я сделала шаг быстрее, а потом ещё один, и в этот момент Марк, стоявший в стороне как вкопанный, будто приросший к полу этого подвала, посмотрел на меня так, словно я была его последним шансом.

Я протянула руку и взяла его за ладонь.

Его пальцы были ледяными, не просто холодными — мёрзлыми, как у ребёнка, которого слишком долго держали в страхе, и от этого сжалось сердце, потому что он был всего лишь мальчиком, потому что он не выбирал ни этого дома, ни этого отца, ни этого ужаса.

Мы пошли.

Каждый шаг вверх по лестнице отдавался в голове тупой болью, кровь всё ещё текла по шее, липла к коже, но я почти не чувствовала её, потому что внутри было только одно — я должна выйти, я должна дойти, я должна найти.

Когда мы поднялись наверх, дверь распахнулась, и в лицо ударил свет.

Рассвет.

Настоящий, живой, розово-золотой, такой невозможный после всего, что было в этом доме, и я вдруг остановилась на секунду, потому что не смогла не посмотреть на небо, которое начинало светлеть, как будто мир, вопреки всему, продолжал жить.

Я улыбнулась — слабо, криво, сквозь боль и кровь.

Дом стоял в глуши, окружённый деревьями, и ветки тихо шевелились от ветра, а где-то там, среди этих стволов и теней, была моя девочка, которая бежала, пряталась, дышала, жила, и мне нужно было её найти.

И тут я увидела машины.

Полицейские — с мигалками, с открытыми дверями, с людьми в форме, и рядом с ними чёрные тонированные автомобили, из которых выходили знакомые лица, лица, которые я боялась больше никогда не увидеть.

Колени подкосились.

По щеке скатилась слеза, горячая, тяжёлая, и только тогда я вспомнила про кровь, про свой вид, про то, как я сейчас выгляжу, и стала судорожно вытирать нос рукой, делая только хуже, размазывая красное по коже, по пальцам, по щеке.

Марк дёрнул меня за майку.

Я опустила взгляд.

Он молча смотрел на меня своими серыми глазами — взрослыми, слишком взрослыми для его возраста, — а потом протянул мне свою мастерку, неловко, будто не знал, можно ли, и в этом жесте было столько тишины и заботы, что у меня защипало в глазах.

— Спасибо, — прошептала я, хотя голос почти не слушался.

Я накинула мастерку на плечи, сжала его руку чуть крепче и повела его с собой, потому что оставить его одного я уже не могла.

Я сделала шаг — и мир, который ещё минуту назад держался на страхе и боли, вдруг треснул и рассыпался.

Мама заметила меня сразу.

Я увидела, как её лицо меняется — как в глазах вспыхивает ужас, потом неверие, а потом она просто срывается с места. Она бежала ко мне так, как бежит только мать, которая уже похоронила своего ребёнка внутри себя и вдруг увидела его живым. Я не успела сказать ни слова — она влетела в меня, обняла так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Господи... Господи... — она повторяла это снова и снова, уткнувшись лицом мне в плечо, дрожа всем телом, будто только сейчас позволила себе рухнуть. — Ты жива... ты здесь... ты живая...

Её руки ощупывали меня, как будто она боялась, что я исчезну, если она отпустит: лицо, плечи, спину, волосы, в которых ещё путались чужие пальцы и страх. Папа подошёл следом — медленно, будто боялся спугнуть реальность. Он обнял нас обеих, накрыв своими руками, большими, тёплыми, и я почувствовала, как у него дрожит грудь, хотя он молчал.

— Всё, доченька, — сказал он глухо. — Всё уже закончилось. Ты в безопасности.

Рядом были родители Дилана. Элен взяла моё лицо в ладони, осторожно, почти благоговейно, и заплакала, не стесняясь, глядя на кровь, на синяки, на мои распухшие губы.

— Бедная девочка... — шептала она. — Боже, бедная ты наша...

А потом я увидела её.

Арлетту.

Она стояла рядом с Джонатаном, маленькая, растерянная, с огромными испуганными глазами, в которых ещё не успел погаснуть этот кошмар. И в следующую секунду она сорвалась с места.

— Мамочка!

Этот крик прошёл сквозь меня, разрывая всё внутри, и я упала на колени ровно в тот момент, когда она влетела мне в объятия. Я прижала её к себе так сильно, что она пискнула, но не отстранилась, только вцепилась в меня руками, зарылась лицом в мою шею.

— Я здесь, — шептала я, целуя её волосы, лоб, щёки, всё подряд.— Я здесь, солнышко, я никуда больше не уйду. Никогда.

Она всхлипывала, повторяя «мамочка» снова и снова, как будто проверяла, не исчезну ли я, если перестану отвечать.

И тогда папа осторожно подхватил её на руки.

— Иди, — тихо сказал он мне. — Я подержу её. Ты тоже нужна нам живой.

Он уносил Арлетту чуть в сторону, а она тянулась ко мне, но уже спокойно, потому что знала — я рядом.

И только тогда я почувствовала руки Дилана.

Он ничего не сказал. Просто взял меня за локоть и отвёл чуть в сторону, подальше от шума, от людей, от машин. Его лицо было бледным, глаза — тёмными, глубокими, слишком взрослыми. Он смотрел на меня так, будто боялся моргнуть.

— Дай посмотреть, — сказал он тихо.

Он аккуратно приподнял моё лицо, и когда увидел кровь, его челюсть дёрнулась. Он снял свою кофту, даже не задумываясь, и начал вытирать мне нос, осторожно, бережно, будто я была сделана из стекла.

— Больно? — спросил он.

Я покачала головой.

— Уже нет.

Это была неправда, но ему нужно было это услышать.

Он задержал руку на моей щеке, большим пальцем стирая следы крови, и посмотрел на меня так, как смотрят только тогда, когда могли потерять и не потеряли.

— Я думал... — он замолчал, сглотнул. — Я не пережил бы.

Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как под пальцами бьётся его сердце — быстро, неровно, живо.

— Я здесь, — сказала я. — Мы все здесь.

Он притянул меня к себе, уткнулся лбом в мой лоб, закрыв глаза, и на секунду весь мир снова сузился до нас двоих — до его тепла, до его дыхания, до этого тихого, почти священного момента, в котором не было ни Леднёва, ни подвалов, ни страха.

Только любовь.

Любовь, которая выстояла.
Любовь, которая спасла.

Но судьба распорядилась иначе, и я поняла это не сразу, потому что в такие мгновения мир не обрушивается внезапно — он трескается медленно, почти деликатно, будто даёт иллюзию выбора и оставляет одну-единственную секунду, чтобы ещё можно было вдохнуть, удержаться, поверить, что худшее уже позади.

Марка уводили полицейские, и он оглядывался через плечо, растерянный, сломанный, слишком маленький для того ада, который на него обрушили взрослые, а один из офицеров что-то говорил ему тихо, почти по-отцовски, наклоняясь к его уху, словно голосом можно было прикрыть от того, что уже никогда не исчезнет из памяти. Я закрыла глаза всего на мгновение — не чтобы спрятаться, нет, а чтобы собрать себя по кусочкам, удержать равновесие и наконец позволить себе поверить, что всё это действительно закончилось.

И именно в этот миг, когда я позволила себе эту слабость, за моей спиной раздался голос.

Глухой, сорванный, пропитанный такой густой ненавистью, что она будто осела в воздухе.

— Ты победил, Вронский.

Я вздрогнула и обернулась вместе с Диланом, и сердце ушло куда-то вниз, потому что Николай выходил из дома, шатаясь, с прижатой к голове рукой, из-под которой стекала кровь, но страшнее всего были его глаза — в них больше не было боли, злости или отчаяния, там была только холодная, окончательная решимость человека, которому уже нечего терять.

— Ты победил, — повторил он, криво усмехаясь, и сплюнул в сторону, сначала глядя на Винса, а потом на Дилана, — забирай свой трофей.

Полицейские уже двинулись к нему, и в пространстве вдруг смешались крики, приказы лечь на землю и тяжёлый звук шагов, но всё это доносилось до меня так, словно между нами пролегла толща воды, потому что время внезапно растянулось и стало вязким, а каждый жест — неуклюжим и запоздалым, и именно в этот момент Николай улыбнулся, медленно, криво, с той страшной уверенностью человека, который уже всё решил и которому больше нечего терять.

Я увидела пистолет раньше, чем успела осознать, что это значит, потому что он появился в его руке так естественно, будто всегда там был, будто был продолжением его ладони, и эта ладонь не дрожала, не металась, не сомневалась, а была пугающе спокойной, холодной, окончательной.

— Встретимся в аду, предатель, — произнёс он почти мягко, и в этой странной ласковости было куда больше ужаса, чем в любом крике.

Я не успела ни подумать, ни испугаться, ни даже понять, что делаю, потому что тело среагировало раньше сознания, будто внутри меня щёлкнул какой-то древний, животный механизм, и я шагнула вперёд, закрывая собой Дилана, не потому что была смелой, а потому что уже потеряла слишком много и больше не могла позволить судьбе забрать ещё и его.

Крик вырвался сам, разрывая горло, и в этом «нет» было всё — страх, отчаяние, ярость и мольба, смешанные в один звук, который тут же утонул в выстреле.

Выстрел не просто разорвал утро — он словно сломал саму реальность, потому что воздух схлопнулся, мир дёрнулся и на долю секунды исчез, превращаясь в искривлённый, замедленный кошмар, где всё происходило слишком медленно и слишком ясно, и почти сразу за первым хлопком раздалась очередь, потому что полицейские открыли огонь, а я сквозь этот гул успела увидеть, как Николай разворачивает пистолет к себе и нажимает на курок, будто ставя точку там, где больше не осталось ни слов, ни смысла.

Я не увидела, как он упал, потому что в этот самый миг в моё тело пришло ощущение, которое невозможно описать коротко и просто, — это была не резкая боль, а тяжёлый, горячий удар изнутри, будто кто-то с силой выбил воздух из груди и оставил на его месте пульсирующую пустоту, мгновенно наполнившуюся огнём.

В ушах загудело, словно кто-то ударил в колокол прямо внутри головы, ноги перестали быть моими, земля ушла из-под них, и мир опасно накренился, пока я не почувствовала, как Дилан подхватывает меня, отчаянно, судорожно, но удержать всё равно не может, поэтому мы вместе опускаемся на землю, и он устраивает меня у себя на коленях так бережно и одновременно неловко, будто боится, что любое лишнее движение причинит ещё больше боли.

— Нет... нет... — его голос дрожал так сильно, что я не сразу узнала его, потому что в нём не осталось ни холода, ни сдержанности. — Не закрывай глаза, пожалуйста, я запрещаю тебе, ты слышишь? Ты должна меня слушаться.

Я смотрела на него и никак не могла понять, почему он так напуган, почему его лицо искажено болью, почему в его глазах стоят слёзы, потому что Дилан Вронский — всегда собранный, всегда контролирующий, всегда сильный — не должен был плакать вот так, открыто и беспомощно, склонившись надо мной.

Вокруг кипела жизнь — кричали люди, трещали рации, кто-то звал скорую, кто-то опускался рядом, проверяя пульс и что-то быстро говоря, — но для меня всё это исчезло, потому что существовали только его глаза, голубые и до боли родные, те самые, в которые я смотрела столько лет и которые, как мне всегда казалось, знала наизусть.

Я почувствовала, как что-то тёплое потекло по губам, и, с огромным усилием подняв дрожащую руку, провела пальцами по их краю, уже понимая ответ ещё до того, как посмотрела, потому что металлический привкус во рту не оставлял сомнений.

Кровь.

Когда я опустила взгляд и увидела тёмное пятно, расползающееся по груди, увидела рану, из которой медленно, почти лениво сочилась кровь, понимание пришло окончательно, тяжёлое, глухое и необратимое.

Мир вокруг меня перестал быть осязаемым. Он превратился в набор смазанных пятен: серое небо, черные ветки деревьев и его глаза — два горящих угля, полных такой боли, что она казалась материальной. Я чувствовала, как жизнь вытекает из меня вместе с теплом, оставляя лишь звенящий, ледяной холод.

Я видела, как двигаются его губы, слышала его крик, но звук долетал до меня словно из-под толщи воды. Мне хотелось сказать ему столько всего. О том, что он лучший отец, даже если он узнал об этом слишком поздно. О том, что он — единственный мужчина, которого я по-настоящему впустила в свою душу.

Но сил хватило только на вдох, пахнущий его запахом и горьким дымом лесных пожаров.

— Я люблю тебя, — прошептала я. Мой собственный голос показался мне чужим, тихим, как шелест опавшей листвы.

Это было признание и капитуляция одновременно. Я больше не могла бороться. Моё тело отказывалось мне подчиняться, а сердце, казалось, просто устало биться.

Я увидела, как его лицо исказилось. Это не был просто плач — это была агония. Дилан всхлипнул, и этот звук разорвал меня изнутри сильнее, чем любой удар Леднёва. Его пальцы, испачканные в земле и моей крови, впились в мои плечи. Он прижался своим лбом к моему, и я почувствовала на своей коже его горячие, злые слезы.

— Нет, — его шепот обжег мне губы. — Не смей со мной прощаться, слышишь? Ты единственная, ради кого я живу, пожалуйста...

Его голос дрожал от невыносимого напряжения. В этом «пожалуйста» было столько отчаяния, что мне на мгновение захотелось вцепиться в жизнь просто ради него. Чтобы он не остался один в этой темноте.

— Дыши, Дани... дыши, — умолял он, задыхаясь между словами. — Я не позволю тебе. Я не отдам тебя... Только не сейчас.

Я пыталась сжать его руку в ответ, но мои пальцы были как будто ватные. Я чувствовала, как его объятия становятся всё крепче, будто он пытался своей силой удержать мою душу в этом изломанном теле.

— Арлетта... — выдохнула я, и это имя стало последним, что я осознала перед тем, как окончательная темнота накрыла меня.

Темнота не была чёрной.

Она была тёплой. Густой. Как вода, в которую погружаешься медленно, без сопротивления, и вдруг перестаёшь чувствовать границу между телом и тем, что вокруг. Я не знала, закрыты ли у меня глаза, потому что разницы больше не существовало. Не было верха и низа, не было боли — и это пугало сильнее всего.

Так вот как это...
Не вспышка. Не финал.
Тишина.

Я плыла в ней и думала — если это можно назвать мыслями — что мне почему-то не страшно. Страшно было там, наверху, когда сердце рвалось из груди, когда каждая секунда могла стать последней. А здесь... здесь было пусто. Спокойно. Как после долгого крика, когда голос сорван, а внутри — только эхо.

Мама.

Первой всплыла мама. Её руки, всегда тёплые, даже зимой. То, как она гладила меня по волосам, когда я была маленькой, и думала, что мир закончится из-за двойки или разбитого колена. Я вдруг ясно увидела её лицо, и мне стало стыдно, что я не успела сказать ей, что всё это — благодаря ей. Что я сильная — потому что она была сильной. Что я живая — потому что она никогда не отпускала.

Прости, мам.
Я не знаю, слышит ли она, но слова сами складывались внутри.
Я старалась. Правда старалась.

Потом папа.

Он никогда не говорил много. Он просто был. Стоял рядом. Чинил, возил, молчаливо поддерживал, и я только сейчас, в этой странной пустоте, поняла, как сильно всегда опиралась на его присутствие. Как на стену, к которой можно прислониться спиной, не оглядываясь.

Пап...
Мне хотелось, чтобы он не винил себя. Чтобы он не думал, что не уберёг. Никто не мог уберечь от этого. Никто.

И вдруг — резкая, почти физическая боль.

Арлетта.

Моя девочка.

Её смех, высокий и звонкий. То, как она морщит нос, когда сердится. То, как цепляется за мой палец во сне, будто боится, что я исчезну. Я почувствовала её так ясно, будто она была рядом, будто её дыхание касалось моей кожи.

Летти...
Имя прозвучало внутри, как молитва.

Пожалуйста. Пожалуйста, живи. Расти. Смейся. Не помни этот кошмар. Пусть у тебя будет детство, в котором нет подвалов, криков и крови. Пусть у тебя будет мама — даже если это буду не я, пусть будет любовь. Только любовь.

Я вдруг испугалась. Не за себя — за неё. За то, что она будет искать меня глазами. За то, что будет спрашивать: «А где мама?» За то, что ей скажут правду.

Нет...
Я не хочу быть воспоминанием.
Я не хочу быть фотографией.

И тогда — он.

Дилан.

Он появился не образом, а ощущением. Как всегда. Тепло в груди. Спокойствие. Твёрдость. Его руки, в которых можно было спрятаться от всего мира. Его взгляд — внимательный, глубокий, будто он видел меня целиком, со всеми трещинами.

Я вспомнила, как он плакал. И это разорвало сильнее, чем пуля.

Прости...
Прости, что я оставляю тебя с этим.
Прости, что не спросила, как ты будешь жить без меня.
Прости, что снова заставляю тебя быть сильным, когда ты тоже имеешь право сломаться.

Я хотела сказать ему, что он справится. Что он будет хорошим отцом. Что Летти будет смотреть на него так же, как смотрела на меня. Что он не один.

Но слова здесь не имели формы.

И вдруг — что-то изменилось.

Тишина дрогнула. Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, я услышала звук. Глухой. Ритмичный. Настойчивый.

Тук... тук... тук...

Сердце?

И вместе с этим — голос. Не слова, нет. Ощущение, что меня зовут. Что кто-то держит и не отпускает. Что меня тянут назад, туда, где боль, где страх, где жизнь.

Я не знала, хочу ли возвращаться.

Но потом я снова почувствовала Арлетту.
И выбор стал простым.