47. Зазеркалья.
Я пришла в себя не сразу.
Сначала был свет — мягкий, тёплый, почти обманчивый. Потом запах: древесина, огонь, что-то дорогое, чистое, слишком спокойное для того ужаса, в котором я должна была быть. Голова гудела, как после долгого крика, которого ты не помнишь, но тело помнит за тебя. Во рту — сухо. В висках — тупая, вязкая боль, будто туда налили свинца.
Я лежала на диване.
Светлая гостиная. Большая. Просторная. С камином, в котором тихо потрескивал огонь, будто это был не дом человека, похитившего моего ребёнка, а загородная открытка из журнала. Белые стены, дорогая мебель, идеально разложенные подушки — всё выверено до миллиметра. Здесь не было хаоса. Здесь не было следов борьбы. Здесь было всё слишком правильно.
Я села медленно, боясь, что снова потеряю сознание. Мир качнулся, но устоял. Значит, я тоже должна.
Одна.
Эта мысль ударила сильнее боли. Одна — без Дилана, без Джонатана, без шансов на защиту. Только я и тишина, которая давила сильнее крика.
Я встала. Ноги держали, хоть и неуверенно. Пальцы дрожали, но это было не от слабости — от ярости, от страха, от того, что внутри всё кричало: Летти. Где моя дочь?
Я огляделась и заметила камин.
На нём — рамка.
Чёрная. Лаконичная. Дорогая.
Я подошла ближе, почти не дыша, будто боялась спугнуть что-то важное. Взгляд зацепился за фотографию — и мир на секунду остановился.
Николай Леднёв.
Я узнала его сразу. Даже без подписи. Даже без фотографий из новостей. В нём было что-то такое, что не спутаешь ни с кем: уверенность человека, привыкшего, что ему не отказывают. Он сидел в кресле, расслабленно, почти лениво, словно этот мир был создан исключительно для его удобства. Статный, тёмные волосы, холодный взгляд серых глаз — взгляд человека, который всегда считает себя выше остальных.
Рядом с ним — женщина.
Блондинка. Длинные локоны, идеальная укладка, открытое декольте, выверенная красота. Не девочка. Жена. Та самая Елена. Улыбка — натянутая, как маска. Рука — на его плече, но между ними не было тепла. Только поза. Только статус.
Ребёнка на фото не было. Значит, снимок сделан до.
До того, как в их жизни появился ребёнок. До того, как в моей жизни появилась боль.
— Нравится?
Голос ударил в спину, как холодная вода.
Я вздрогнула и обернулась.
Николай стоял в проёме.
Без пиджака. Рубашка идеально сидела, рукава закатаны до локтей, как у человека, который не боится испачкать руки — или, наоборот, слишком привык это делать. Он выглядел... собранным. Спокойным. Слишком спокойным для монстра.
Он поймал мой взгляд — и улыбнулся.
Не широко. Не радостно. Уголком губ. Так улыбаются те, кто знает, что у них все карты.
— Ты рано очнулась, — сказал он, будто мы были старыми знакомыми. — Обычно после такого укола люди спят дольше.
Я ничего не ответила. Слова застряли где-то в груди, прижатые страхом. Я чувствовала, как сердце бьётся в горле, как каждая клетка тела кричит: беги, но бежать было некуда.
— Не бойся, — добавил он мягко, почти заботливо. — Ты у меня в гостях. Пока.
Пока.
Это слово повисло в воздухе, как приговор.
— Красивая была, да? — сказал он, подходя ближе. — Все так говорили.
— Где моя дочь? — голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Он остановился рядом с камином, взял рамку в руки, провёл большим пальцем по стеклу, как по живой коже.
— Ты сразу к делу, — тихо усмехнулся. — Дилан тоже так делает. Удобная привычка. Только знаешь... иногда, чтобы понять, где ты оказался, нужно посмотреть назад.
— Не играй со мной, — я сжала кулаки. — Ты не имеешь на это права.
Он поднял на меня глаза. В них не было ярости. И это пугало больше всего.
— А кто имеет? — спокойно спросил он. — Твой мужчина? Его отец? Люди, которые считают себя богами только потому, что деньги и связи позволяют им ломать чужие жизни?
— Ты похитил ребёнка.
— А они сломали мою семью.
Я усмехнулась — коротко, нервно.
— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?
Он посмотрел на меня долго. Потом медленно поставил фотографию обратно.
— Нет, — сказал он честно. — Я хочу, чтобы ты поняла.
Он прошёлся по комнате, налил себе воды, сделал глоток.
— У Дилана был друг, — продолжил он. — Очень близкий. Часто бывал у нас дома. Смеялся. Ел за нашим столом. Смотрел на мою жену так, как смотрят мужчины, уверенные, что им всё позволено.
У меня внутри что-то сжалось.
— Он... — я не закончила.
— Он её трогал, — спокойно сказал Николай. — Не сразу. Постепенно. Сначала взгляды. Потом прикосновения. Потом слова. А потом она пришла ко мне и сказала, что это была её вина.
Он усмехнулся. Горько.
— Представляешь? Такая красивая, такая сильная — и говорит, что сама виновата.
— И ты... поверил?
— Я был зол, — его голос стал тише. — Я пошёл к нему. Спросил. Он улыбнулся. Сказал, что я всё выдумал. Что Елена просто не справляется с ролью жены. Что мне стоит быть мягче.
Я почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Я пришёл домой, — продолжил он, — и накричал на неё. Сказал страшные вещи. Спросил, зачем она это допустила. Зачем молчала. Она смотрела на меня... так же, как ты сейчас.
Он поднял взгляд. Я своего не отвела.
— А потом она призналась, — сказал он почти шёпотом. — Что это было не один раз. И что она больше не может.
— Она... — я сглотнула. — Она сама покончила с собой?
Он улыбнулся. Медленно. Усталой, искривлённой улыбкой.
— Нет. — Пауза. — Это я ей помог.
Мир вокруг будто накренился.
— Ты... что?
— Она плакала, — продолжил он, не повышая голоса. — Просила. Сказала, что не выдержит позора. Что не хочет, чтобы наш сын когда-нибудь узнал. Я держал её за руку. До конца.
Меня затошнило.
— Ты убийца, — прошептала я.
— Я спас её, — спокойно ответил он. — От мира, который сожрал бы её заживо. Как сейчас жрёт тебя.
Я отступила на шаг.
— Ты больной.
— Возможно, — он пожал плечами. — Но я честен. Я не прячусь за красивыми словами. Я делаю то, что считаю справедливым.
— А моя дочь? — голос дрожал, несмотря на все усилия. — Она тоже... часть твоей справедливости?
Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно.
— Пока ты здесь и дышишь — нет, — сказал он. — Но всё зависит от них. От того, как быстро они поймут, что я больше не человек, с которым можно играть.
Камин тихо щёлкнул. Огонь взметнулся выше.
— Добро пожаловать в мой дом, Даниэлла, — сказал Николай. — Здесь правду не прячут. Здесь ею убивают.
Нет, я не позволю с собой играть. Я сжала кулаки.
— Если ты ненавидишь Вронских за все их грехи в прошлом, о которых я, чёрт возьми, даже не знаю, — мой голос сорвался, но я не замолчала, потому что если бы замолчала, то просто исчезла бы, — ты же можешь мстить им лицом к лицу. Ты взрослый мужчина, Николай. Ты сам довёл свою компанию до дна. Сам. Не я. Не Дилан. Ты сам. Ты сам всё потерял.
Последние слова вылетели, как осколки стекла, и я тут же пожалела о них — не потому, что они были неправдой, а потому, что я увидела, как его лицо изменилось. Не вспышка ярости — хуже. Что-то холодное, собранное, абсолютно безумное.
Он рванулся ко мне так быстро, что я даже не успела отступить как следует. Подошва скользнула по полу, коленки врезались в диван, от чего пришлось сесть на него, и воздух вышибло из груди. Его пальцы сомкнулись на моей челюсти — жёстко, без колебаний, будто я была не человеком, а вещью, которую можно сломать, если сжать сильнее.
— Тише, — прошипел он почти ласково, но от этого стало только страшнее, наклоняясь ко мне . — Ты слишком много себе позволяешь.
Кожа под его пальцами горела, боль расползалась по лицу, но я не застонала. Я смотрела на него. Прямо. Упрямо. Потому что если я отведу взгляд — он победит окончательно.
— Я сразу узнал, — продолжил он, наклоняясь ближе, так близко, что я чувствовала запах его одеколона, — что ты вернулась в город. И не одна. С мини-копией Дилана.— Он усмехнулся, и эта усмешка была перекошенной, больной. — Я хотел просто забрать тебя. Поставить точку. Как трофей. Как свою победу. А он... — Николай тихо рассмеялся. — Он снова оказался быстрее. Забавно, правда?
Он приблизил лицо ещё ближе, и мне показалось, что между нами больше нет воздуха. Только его дыхание. Только его взгляд, в котором не было ни сожаления, ни сомнения.
— Хочешь знать, что я сделал с тем мужиком, который трахал мою жену? — спросил он почти весело. — Я всадил ему пулю в лоб. Быстро. Чисто. Забавно, да?
Смех вырвался из него резко, надломленно, как будто он смеялся не сейчас, а тогда, много лет назад, когда всё окончательно пошло не так.
— И знаешь, что самое смешное? — он наклонился к моему уху.— Подсказку дал твой дорогой мужчина. Он подставил своего товарища. Красиво, правда?
Что-то внутри меня оборвалось.
Не страх. Не паника.
Пустота.
Я перестала чувствовать боль в челюсти. Перестала чувствовать холод кожи, впившейся в диван. Я слышала его слова, но они доходили будто через толщу воды. В голове стоял только один образ — Летти. Моя девочка. Её смех. Её ладошки. Её «мама», сказанное шёпотом перед сном.
— Ты врёшь, — прошептала я. Голос был чужим, пустым. — Ты просто хочешь, чтобы мне было больно.
Он медленно отпустил моё лицо. Пальцы соскользнули, оставив жгучий след, и я едва удержалась, чтобы не схватиться за щёку.
— Я хочу, чтобы ты поняла, — сказал он уже тише. — Этот мир не про справедливость. Он про выживание. И ты, Даниэлла... ты всегда была частью моей войны.
Я медленно выдохнула, складывая руки по обе стороны от себя. Сердце билось где-то в горле, тяжело, глухо, как будто пыталось пробить себе выход.
— Ты сломал всё, — сказала я. — Себя. Елену. Всех вокруг. И мою дочь ты не получишь. Никогда.
Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом его лицо снова исказилось этой странной, почти печальной улыбкой.
— Посмотрим, — тихо ответил он.
И в этот момент я поняла: это не просто ненависть. Это не месть. Это человек, который давно решил, что если ему больно — больно будет всем.
Всевышний, я надеялась — нет, я цеплялась за эту мысль так, будто от неё зависела сама жизнь, — что Джонатан понял меня правильно и уже ищет мой телефон по геолокации, потому что это было единственное, что ещё связывало меня с внешним миром.
Николай не спешил. Он стоял напротив и рассматривал меня так, словно я была не живым человеком, а вещью, над которой он наконец получил полный контроль.
— Ты выглядишь спокойной, — медленно произнёс он, чуть прищурившись. — Даже не напуганной. Почему?
Он скользил по мне взглядом, изучающим, холодным, и в этом взгляде не было ни удивления, ни жалости — только расчёт. Я чувствовала, как его глаза цепляются за каждое движение, за каждый вдох, будто он собирал картину по частям.
И вдруг что‑то щёлкнуло у него внутри.
Я увидела это раньше, чем он двинулся: короткая вспышка понимания, искривившая его лицо.
Он рванулся ко мне так быстро, что я не успела отреагировать. В следующую секунду я уже лежала на диване, ударившись лопатками, и воздух с шумом вырвался из лёгких. Я пыталась вывернуться, отбиться, ударить его куда угодно, лишь бы остановить, но он был сильнее, тяжелее, увереннее в том, что делает.
Его руки блуждали по моему телу, наглые, бесцеремонные, и в какой‑то момент я услышала резкий звук — ткань ветровки просто не выдержала и разошлась под его пальцами. Я царапала его, впиваясь ногтями в кожу, чувствуя под ними тепло и сопротивление, но он будто не замечал боли.
Он вытащил телефон из моего кармана.
Я закричала, дёрнулась, попыталась выхватить его, но он лишь усмехнулся и, размахнувшись, швырнул телефон в стену с такой силой, что раздался сухой, окончательный треск.
Он рассмеялся.
Громко. Безумно. Так смеются люди, у которых внутри давно ничего не осталось.
Я не стала ждать.
Когда он выпрямился, я, собрав остатки сил, ударила его ногой в пах — резко, со всей злостью, со всей паникой, которая рвалась наружу. Он согнулся, выругался, потерял равновесие, и этого мига мне хватило.
Я вскочила, озираясь по сторонам, лихорадочно, почти безумно. Здесь должна быть охрана. Такой дом не может быть пустым. Он слишком большой, слишком ухоженный, слишком живой, чтобы в нём не было никого.
Я увидела у камина металлическую палку для дров, схватила её и, не думая, ударила Николая в бок, вложив в этот удар всё, что у меня было.
— Вот же сука!
Он перехватил палку и отбросил её в сторону, будто это была не тяжёлая железка, а ненужная мелочь.
Я поняла.
Я не выстою.
Я развернулась и побежала.
Не разбирая дороги, не выбирая направления — просто куда‑то вглубь дома, прочь от него. Дом оказался пугающе пустым. Не просто без людей — без звуков, без жизни, будто он затаился и наблюдал.
Всевышний, пожалуйста, пусть Джонатан понял.
Пусть он увидел. Пусть связал эти чёртовы кусочки в одно целое, потому что у меня больше не было сил держать всё это одной.
Я бежала, и с каждым шагом в голове вспыхивали не стены этого дома, не двери и не тени, а лицо.
Дилан — с его упрямым, всегда сдержанным взглядом, за которым пряталась паника, которую он никогда не позволял себе показать.
Если они не успеют — я исчезну. Не телом даже, а чем‑то глубже, тем, что потом уже не вернуть, что нельзя собрать заново.
Дом был пуст. Пугающе пуст.
Не мёртвый — нет. Он был живой, ухоженный, правильный до отвращения, будто специально созданный для того, чтобы в нём происходили такие вещи. Полы глушили шаги, стены не отражали эхо, свет был мягким и обманчивым, словно здесь действительно не могло случиться ничего плохого.
Но именно в таких местах всё и случается.
Я свернула за угол, толкнула первую попавшуюся дверь — спальня. Чужая. Холодная. С запахом дорогого парфюма и чем‑то металлическим, тяжёлым, как у крови, когда она уже высохла.
Я захлопнула дверь и навалилась на неё спиной, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Сердце билось так громко, что мне казалось — он услышит его через стены.
Летти...
Имя ударило изнутри, как нож.
Если я сейчас умру — что с ней будет? Если сломаюсь — кто её найдёт? Кто будет держать её за руку ночью, когда ей станет страшно?
Нет.
Я не имею права.
Ручка двери дёрнулась.
Один раз.
Второй.
Я зажмурилась, считая вдохи, потому что паника — это роскошь, которой у меня больше нет.
— Ты думаешь, это игра в прятки? — его голос был близко. Слишком близко. — Ты же понимаешь, что я всё равно тебя найду.
Щёлкнул замок.
Я отпрянула, схватила первое, что попалось под руку — тяжёлую рамку с картиной — и швырнула её в его сторону, даже не глядя. Раздался глухой удар, хруст стекла, его мат.
— Сука!
Я рванула мимо него, не чувствуя ног, не чувствуя тела — только страх, только адреналин, только одну‑единственную мысль: бежать. Бежать. Бежать.
Лестница. Коридор. Дверь. Заперта. Ещё одна — кладовая. Темнота. Запах пыли и старого дерева.
Я вжалась в угол, обхватив себя руками, потому что тело дрожало так, будто сейчас рассыплется. Голова раскалывалась, сердце болело физически — не метафорой, а настоящей, тянущей болью, как будто кто‑то сжимал его в кулаке.
Дилан, если ты чувствуешь это... если ты хоть что‑то чувствуешь — найди этот дом.
Джон, прошу, будь тем самым чёртовым гением, каким ты оказался.
Шаги.
Медленные. Уверенные.
Он не спешил.
Он знал, что время на его стороне.
— Ты сильная, — сказал он почти спокойно. — Я это сразу понял. Такие ломаются громче остальных.
Слёзы текли по щекам, но я не издавала ни звука, потому что страх — это не крик.
Страх — это тишина, в которой ты слышишь, как тебя ищут.
И где‑то там, за этими стенами, в другом конце города, должны были быть люди, которые любят меня. Которые ищут. Которые не позволят этому закончиться здесь.
Я прижала ладонь к груди и прошептала, едва слышно:
— Пожалуйста... успейте.
Потому что если нет — это будет конец не только для меня.
Он нашёл меня слишком быстро — так быстро, что у меня не осталось даже иллюзии шанса.
Я ещё бежала, ещё цеплялась за воздух, за стены, за саму мысль о том, что где-то впереди может быть выход, когда из темноты вырвалась тень. Не шаги — рывок. Не звук — удар.
Голова с глухим треском врезалась в стену, и мир в одно мгновение схлопнулся в белую вспышку. Будто кто-то выключил реальность и включил боль. Я сползла бы вниз, если бы он не держал меня.
Я даже не сразу поняла, что произошло. Сначала — пустота. Потом — тяжесть. А уже затем — тепло, липкое, пугающе живое. Кровь хлынула резко, без предупреждения, как если бы внутри что-то прорвало. Она стекала по переносице, попадала в рот, по губам, вниз — по шее, под воротник. Горячая. Тягучая. С металлическим вкусом, от которого мутило.
Нос будто взорвался изнутри. Не резкой болью — нет, хуже. Тупой, распирающей, давящей, от которой хотелось кричать, но горло не выдавало ни звука. Голова гудела, как после взрыва. Мир плыл. Контуры расползались.
— Нашлась, — сказал он спокойно.
И в этом спокойствии было что-то настолько страшное, что мне стало холодно изнутри.