Кодекс избранных

Я начала ждать его сразу после того, как за Джонатаном закрылась дверь, и это ожидание не имело формы — оно было вязким, липким, как смола, в которую я угодила по грудь и из которой невозможно выбраться, сколько бы ни дёргался. Я ходила по комнате из угла в угол, потом садилась на кровать, потом снова вставала, потому что сидеть было невыносимо: тело не находило себе места, как будто любое положение означало согласие с происходящим, а я не могла согласиться.

История Джонатана не уходила. Она не просто застряла в голове — она разложилась во мне, проросла корнями, впилась в нервы. Семь лет. Сожжён заживо. Эти слова не звучали — они били, снова и снова, без пауз, без жалости. Я ловила себя на том, что представляю слишком много, что мозг, будто издеваясь, подсовывает образы, от которых тошнота поднималась к горлу горячей, желчной волной. Я сглатывала, дышала через рот, прижимала ладонь к губам, потому что если бы позволила себе — меня бы вырвало прямо здесь, на пол, на эту стерильную, чужую комнату.

Голова болела так, будто её сдавили тисками. Не пульсировала — нет, это было тупое, плотное давление, словно внутрь залили свинец. А сердце... сердце вело себя странно: оно то разгонялось до паники, колотилось в горле, то вдруг замирало, и в эти секунды тишины мне казалось, что вот сейчас — сейчас оно просто остановится, потому что не выдержит. Потому что сердце родителя не предназначено для пустоты, а у меня внутри была именно она — чёрная, звенящая, бездонная.

Я думала о Летти и чувствовала, как внутри всё сжимается, будто кто-то сдавливает меня изнутри, медленно, методично. Что она делает сейчас? Плачет ли? Боится ли темноты? Зовёт ли меня, а я не слышу? Самое страшное было даже не представлять её боль — страшно было представить тишину. Ту тишину, в которой ребёнок перестаёт звать, потому что понимает: никто не придёт.

Я не заметила, как наступила ночь. Окно потемнело, отражение в стекле стало глубже, резче, и в какой-то момент я увидела себя — осунувшуюся, с пустыми глазами, чужую. И испугалась. Потому что в этом отражении была женщина, у которой уже что-то умерло.

Когда дверь наконец открылась и в комнату вошёл Дилан, я выдохнула так резко, будто до этого не дышала вовсе. Воздух ворвался в лёгкие болезненно, с надрывом.

— Мне нужен телефон, — сказала я сразу, не давая себе времени передумать. Голос был хриплым, пересохшим. — Я знаю, он у тебя. Прошу, дай мне его.

Он смотрел на меня внимательно, слишком внимательно, будто пытался прочитать между строк то, чего я не говорила. Потом молча достал телефон из кармана и протянул. Я взяла его — пальцы дрожали — и сразу поняла: разряжен. Экран был чёрным, мёртвым.

— Мне нужна зарядка.

— В ящике, — ответил он. Помолчал секунду. — Как твоё самочувствие?

Я почти рассмеялась. Почти.

— Лучше, — солгала я автоматически, потому что правды всё равно никто не хотел. — Есть какие-то новости?

Я знала, что в новостях уже всё кричит об этом. Что имя Леднёва на экранах, что лица людей искажены сочувствием и жадным любопытством, что листовки с фотографией моей дочери уже, наверное, облепили столбы и витрины. Я знала — и всё равно была отрезана, как будто меня выкинули за борт мира, оставив барахтаться в одиночку.

Я поставила телефон на зарядку, провод дрогнул в руке, и только потом повернулась к Дилану.

Он улыбнулся. Так, как раньше. Слишком привычно. Слишком аккуратно.

— Новостей нет, но...

Его перебил звонок. Резкий, чужой звук, который разрезал воздух, как нож. Он нахмурился, поднял телефон.

— Слушаю.

Я смотрела на его лицо и видела, как оно меняется. Не постепенно — мгновенно. Как будто кто-то выключал свет за светом. Челюсть напряглась. Взгляд потяжелел. Плечи словно осели.

Мне не нужно было слов. Внутри что-то оборвалось с сухим, глухим щелчком.

— Скоро будем, — выдохнул он в трубку и несколько секунд смотрел в никуда, прежде чем опустить руку.

Я стояла и не чувствовала ног. Мир стал плоским, как декорация, а звуки — далёкими, будто я была под водой.

— Звонили с морга, — сказал он наконец, и каждое слово падало отдельно, с паузой. — Попросили опознать тело.

В этот момент тошнота накрыла окончательно. Горло сжалось, желудок скрутило, в висках загудело так, что я едва удержалась на ногах. Сердце ударилось о рёбра и замерло, словно не решаясь биться дальше.

Тело.

Тело.

Я вдруг поняла, что именно это и чувствует родитель, теряющий ребёнка: не крик, не слёзы сначала — а пустоту, такую плотную, что она вытесняет всё остальное. Как будто из тебя вытащили орган, без наркоза, и оставили зияющую дыру, через которую уходит жизнь.

Я не закричала. Не заплакала.

Я просто медленно села на край кровати и уставилась в одну точку, потому что если бы позволила себе хоть что-то почувствовать — я бы не пережила это.

Мы собирались как во сне, где всё происходит не с тобой, а с кем-то похожим на тебя, но чуть более блеклым, чуть менее живым. Я помню, как накидывала куртку — не потому что было холодно, а потому что так делали люди, когда куда-то уходили. Помню, как завязывала шнурки и долго не могла понять, почему пальцы не слушаются, почему узел выходит кривым, будто руки стали чужими. Дилан стоял рядом, молчал, ждал, и в этом его молчании было больше слов, чем во всех разговорах за последние дни.

Я взяла телефон — зачем, не знаю. Экран был тёмный, чёрный, как вода ночью. Может, я держалась за него, как за якорь, как за доказательство того, что внешний мир всё ещё существует: новости, звонки, имена, жизнь. Может, просто боялась оставить его, потому что вдруг именно в эту секунду Летти позвонит. Глупо. Безумно. Но я сунула его в карман, как талисман.

Мы вышли из комнаты — и коридор показался бесконечным. Свет был слишком яркий, слишком чистый, будто кто-то нарочно вымыл его до стерильного блеска, чтобы скрыть грязь происходящего. В холле стоял Джонатан. Он поднял голову, когда мы появились, и я увидела, как что-то дрогнуло у него в лице, как исчезла привычная собранность, осталась только осторожность. Он ничего не спросил. Просто шагнул к нам.

— Я поеду с вами, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть тишину.

Никто не возражал. Возражать вообще не хотелось. Хотелось, чтобы кто-то просто был рядом, чтобы мир не схлопнулся окончательно.

Дилан держал меня под руку. Крепко, но не больно. Как держат тех, кто может упасть, но ещё не упал. Я пыталась понять, что чувствую, и не находила ничего. Ни ужаса. Ни паники. Ни отчаяния. Внутри была пустота — ровная, гладкая, как замёрзшее озеро. Шок? Наверное. Или что-то хуже. Мне казалось, что если я сейчас попробую заплакать, то просто не смогу — слёзы застряли где-то слишком глубоко.

Мы ехали молча. Джонатан был за рулём, сосредоточенный, серьёзный, его руки уверенно лежали на руле, но я замечала, как он время от времени смотрит в зеркало заднего вида. На меня. Быстро, украдкой, будто проверяя, не исчезла ли я. Дилан сидел рядом с ним, смотрел прямо перед собой. Его лицо было неподвижным, как маска, и я не знала, что страшнее — увидеть в нём боль или вот это отсутствие всего.

Я сидела сзади и смотрела в окно. Город проплывал мимо, чужой, равнодушный. Люди шли по тротуарам, машины сигналили, где-то кто-то смеялся. Мир не знал. Мир не остановился. И от этого хотелось кричать — но даже на это не было сил.

«Я ничего не чувствую», — думала я. И тут же сама себе отвечала: «Значит, это не она». Потому что если бы это была моя девочка, моё тело знало бы. Сердце разорвалось бы. Голова взорвалась бы. Я бы умерла вместе с ней. А я... просто существовала.

Морг встретил нас холодом, который не чувствуется кожей — он сразу лезет внутрь. Воздух был тяжёлый, плотный, пах чем-то металлическим и лекарственным. Каждый шаг отдавался гулом в ушах. Какой-то мужчина — усталый, с лицом человека, который видел слишком много — провёл нас по коридору. Его голос звучал приглушённо, будто сквозь вату.

Мы остановились у металлического столика. На нём лежало маленькое тело, накрытое тканью. Слишком маленькое. Этот размер ударил сильнее всего. У меня сжалось горло, и впервые за всё время появилась дрожь — не страх, нет, а что-то вроде предчувствия, которое я тут же оттолкнула.

— Готовы? — спросил мужчина.

Как можно быть готовыми к такому вопросу? И всё же я кивнула. Медленно. Осознанно. Дилан был рядом, я чувствовала его плечо, его тепло. Джонатан стоял напротив, напряжённый, как струна.

Ткань приподнялась.

Я задержала дыхание. Мир сузился до этого стола, до этого мгновения, до этой секунды, в которой могла закончиться моя жизнь.

И... выдохнула.

Резко. Судорожно. Так, будто долго была под водой. По телу прошла дрожь, колени ослабли, и Дилан тут же поддержал меня, прижав к себе. Это была не она. Не моя Летти. Другой ребёнок. Чужое лицо. Чужая боль. Чья-то чужая трагедия, от которой всё равно хотелось плакать — но не так, как если бы...

— Не она, — прошептала я. Сама не зная, кому. Себе? Ему? Всему миру?

Внутри что-то дрогнуло, но не рухнуло. Надежда — маленькая, упрямая, почти безумная — всё ещё была жива. Моя девочка жива. Где-то. В страхе. В темноте. Но жива.

А этот малыш... ему просто не повезло. И от этой мысли стало так невыносимо больно, что я впервые за долгое время позволила себе прижаться к Дилану и закрыть глаза — не от слабости, а потому что иначе сердце не выдержало бы.

Когда мы вышли из комнаты, где под холодным светом ламп лежало маленькое, неподвижное тело, мне показалось, что воздух в коридоре стал гуще, тяжелее, будто его можно было резать ножом. Я сделала шаг — один, второй — и вдруг поняла, что если сейчас не схвачусь за что-нибудь живое, тёплое, настоящее, то просто рассыплюсь прямо здесь, между серыми стенами и чужими судьбами.

Я прижалась к Дилану так резко, так отчаянно, словно он был единственным, что удерживало меня в этом мире. Его куртка пахла знакомо — домом, безопасностью, чем-то до боли родным, — и от этого запаха у меня защипало глаза.

— Я так тебя люблю, Дилан... — прошептала я, почти не слыша собственного голоса.

Слова вышли сами, без мыслей, без фильтров, как выходят только самые честные вещи — те, что прячутся глубже всего. Он наклонился, уткнулся носом в мою макушку, и я почувствовала, как его дыхание дрогнуло. Не сильно, едва заметно, но я это уловила — потому что сейчас я улавливала всё.

— Мне так жаль... — продолжила я, и ком подступил к горлу. — За всё, что я наговорила. За крики. За ненависть. Мне правда... так жаль.

Я подняла голову и встретилась с его взглядом. Его голубые глаза были усталыми, потемневшими, будто в них поселилась ночь и не собиралась уходить. Но в них всё ещё было то же самое — терпение. Любовь. Он наклонился и поцеловал меня в лоб — медленно, бережно, как будто боялся, что я рассыплюсь от слишком резкого движения.

— Я не сержусь, — сказал он тихо. — И я тоже тебя люблю. И ты не одна. Никогда. Пожалуйста, запомни это.

Я кивнула, не доверяя голосу, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, горькой, но он всё равно ответил мне взглядом, полным такой нежности, что от этого стало больно в груди.

И именно в этот момент коридор наполнился другим звуком.

Двери той самой комнаты распахнулись, и внутрь буквально влетела какая-то семейная пара. Женщина — с растрёпанными волосами, мужчина — с перекошенным лицом, оба словно неслись на последнем дыхании. Они исчезли за дверью, а спустя секунд тридцать воздух разорвал крик.

Это был не просто крик. Это был рёв. Животный, надрывный, такой, от которого внутри всё сжимается в точку. Крик матери, у которой мир только что закончился. Он ударил по стенам, отразился от потолка, пробрался под кожу и застрял там, вибрируя, как натянутая струна.

У меня подкосились колени.

— Вот и нашлись родители девочки... — глухо сказал Джонатан.

Я вздрогнула, только сейчас вспомнив о его присутствии, и перевела взгляд. Он стоял чуть поодаль, бледный, сжатый, будто сам снова оказался там, в своём прошлом. Его челюсть была напряжена, а зелёные глаза — потемневшие, пустые. После всего, что он мне рассказал, это место должно было резать его изнутри, как ножом.

Я осторожно отстранилась от Дилана. Не потому что не хотела быть рядом — наоборот, потому что если останусь, то окончательно сломаюсь.

— Идите с Джоном в машину, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я... я в уборную. Сейчас умоюсь и приду, хорошо?

Дилан нахмурился, изучающе посмотрел на меня, словно пытался понять, не исчезну ли я, если он отведёт взгляд.

— Я могу подождать, — тихо сказал он.

— Не нужно, — поспешно ответила я и даже кивнула, будто подтверждая собственные слова. — Я быстро. Правда.

Он колебался ещё секунду, потом всё же кивнул. Джонатан бросил на меня короткий, внимательный взгляд — слишком внимательный, как будто видел больше, чем я показывала, — и они вдвоём скрылись за поворотом коридора.

Я же развернулась и пошла в сторону таблички с надписью «Туалет».

С каждым шагом крик за спиной будто не стихал, а наоборот, становился громче внутри моей головы. В груди что-то жгло, горло сдавливало, а желудок сводило так, что к горлу подкатывала тошнота. Мне казалось, что если я сейчас не умоюсь холодной водой, не смою с себя этот морг, этот крик, эту смерть, — я просто упаду прямо на пол и не смогу подняться.

Я толкнула дверь уборной, зашла внутрь и закрыла её за собой. Здесь было тихо. Слишком тихо. Лишь гул вентиляции и капли воды из крана.

Я подошла к раковине, вцепилась пальцами в холодный фарфор и подняла глаза на отражение.

Из зеркала на меня смотрела женщина с пустым взглядом и чужим лицом. Глаза — красные, кожа — бледная, губы — искусанные. Я открыла кран, плеснула ледяную воду себе на лицо, потом ещё и ещё, жадно, словно пыталась утонуть в ней, лишь бы не слышать крик в голове.

— Это не она... — прошептала я, глядя на своё отражение. — Это была не моя девочка.

Слова дрожали, но я цеплялась за них, как за спасательный круг. Потому что если я отпущу эту мысль — хотя бы на секунду — я больше не смогу дышать.

Вода из-под крана била по раковине слишком громко. Или это у меня в голове всё звучало так, будто мир выкрутил громкость на максимум, а я не могла найти кнопку, чтобы убавить. Я тёрла руки до покраснения, до жжения, будто могла смыть с себя запах морга, холод металла, тень чужого горя, которое всё ещё стояло в коридоре криком, разорванным, нечеловеческим.

Экран телефона вспыхнул неожиданно, резко — как удар током.

Сообщение.
Неизвестный номер.

Я прочитала его один раз.
Потом второй.
Потом третий — уже не глазами, а чем-то внутри, где обычно живёт страх.

Я знаю, вы сейчас в морге. Машина стоит на заднем дворе. Скажешь кому-то — больше не увидишь свою дочь. Даю тебе пять минут.

Мир качнулся. Не сильно — ровно настолько, чтобы я поняла: если сейчас сделаю резкое движение, меня вырвет. Тошнота подкатила к горлу горячей волной, сдавила, перекрыла дыхание. Сердце дёрнулось — больно, неправильно, будто его сжали в кулак и провернули.

Леднёв.

Я узнала его по этой мерзкой уверенности человека, который держит чужую жизнь в руках и наслаждается тем, как она дёргается.

Пальцы задрожали, но я заставила себя действовать медленно. Очень медленно. Так, будто всё под контролем. Я выключила воду, вытерла руки бумажным полотенцем, аккуратно сложила его и выбросила — абсурдная деталь, но именно она помогла не сорваться. Телефон исчез в кармане ветровки, молния тихо звякнула — слишком громко для меня, но, к счастью, не для этого мира.

Пять минут.
Пять чёртовых минут.

Я вышла из уборной, и свет в коридоре показался слишком ярким, слишком белым, будто больница решила добить меня окончательно. За стойкой ресепшена сидела девушка — молодая, уставшая, с пустым взглядом человека, который сегодня видел слишком много чужой боли.

— Простите, — сказала я, и голос прозвучал удивительно ровно. — Здесь есть чёрный выход?

Она посмотрела на меня настороженно, скользнула взглядом по лицу, по глазам, в которых, наверное, было слишком много всего сразу.

— А... зачем?

Пришлось соврать. Быстро. Почти не задумываясь.

— У дверей стоит мой отец. Он... сейчас не в себе. Прошу, помогите мне.

— Мы можем вызвать охрану, — предложила она, уже тянувшись к телефону.

— Не надо, — я покачала головой и почувствовала, как внутри всё сжимается. — Он просто расстроен. Мы... похоронили его сестру.

Слова вышли легко. Слишком легко. Как будто ложь давно перестала быть чем-то сложным.

Девушка выдохнула, кивнула — сочувственно, по-человечески.

— Идите прямо, потом налево. Там будет служебный выход.

— Спасибо, — прошептала я.

Я пошла быстро, почти бежала, хотя старалась не привлекать внимания. Кудри подпрыгивали, джинсы сковывали шаги, будто цеплялись за кожу, но мне было всё равно. Внутри тикал таймер. Не в голове — в груди.

Дверь скрипнула, когда я толкнула её плечом. Снаружи было темно, сыро, холодно. Воздух ударил в лицо, и я вдохнула его жадно, как будто могла вдохнуть свободу.

Во дворе стояла машина. Чёрный, тонированный «Мерседес». Он выглядел чужеродно, слишком чисто, слишком дорого для этого места, где люди прощались с жизнью.

Туда.

Я сделала шаг — и что-то заставило меня обернуться. Инстинкт. Последний, отчаянный.

У мусорных баков, в тени, кто-то зажигал сигарету. Огонёк вспыхнул — крошечный, но в этот момент он осветил лицо. Зелёные глаза. Узнав которые, во мне загорелась надежда.

Джонатан.

Он замер, увидев меня. Сигарета застыла между пальцами, взгляд расширился — сначала удивление, потом мгновенное понимание. Он был умным. Чёртовски умным. И, кажется, понял всё за долю секунды.

Я улыбнулась. Слабо. Почти незаметно. Заправила прядь волос за ухо и, делая вид, что просто проверяю время, вынула телефон и показала экран — не слова, нет, сам факт звонка. Сообщения. Угрозы.

Пожалуйста, — сказала я беззвучно. — Пойми.

Я знала: из машины его не увидят. Он стоял в стороне, в тени, и это было нашим шансом. Единственным.

Я развернулась и пошла к «Мерседесу», не оглядываясь. Дверь открылась слишком легко. Слишком.

Запах — резкий, химический — ударил в нос. Я успела сделать один шаг внутрь, успела подумать, что Джонатан должен быть умнее всех нас, успела надеяться...

И тут что-то холодное коснулось шеи.

Резкая боль — как укус.
Короткий вдох — и мир поплыл.

Колени подкосились, пальцы разжались, телефон выскользнул из руки и глухо ударился о пол салона. Последнее, что я увидела, — тьма, наползающая со всех сторон, и зелёные глаза вдалеке, которые больше не казались такими уж далёкими.

Летти...

Имя растворилось вместе со мной.

Дилан

Я сорвал с себя дыхание вместе с этим криком, будто лёгкие больше не были мне нужны, будто внутри осталось только пламя — чёрное, злое, взрослое. Я прижал Джона к холодному капоту так, что металл глухо стукнул о его лопатки, и на секунду мне показалось, что если я сейчас не отпущу, то просто переломаю ему кости — не потому что он виноват, а потому что мне нужно было куда-то деть эту ярость.

— Какого хуя ты её отпустил?! — голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал?!

Он смотрел на меня спокойно. Не нагло. Не вызывающе. Спокойно — и это бесило ещё сильнее.

— Это наш шанс, — прошипел он, и в его голосе не было страха, только железо. — Наш единственный шанс найти твою дочь. А ты сейчас мешаешь.

Я отпустил его резко, будто обжёгся. Отступил на шаг. Воздух ночи ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий асфальтом и сигаретным дымом. Я провёл рукой по волосам, сжал пальцы в кулак, разжал. Сердце билось так, что отдавалось в ушах.

Если с ней что-то случится...
Если я позволил этому случиться...

Я не стал заканчивать мысль. Не имел права. Не сейчас.

Я пнул колесо «Роллс-Ройса» так, что нога отозвалась тупой болью. Боль была кстати — она заземляла.

— Сука... — выдохнул я, уже тише. — Блять, Джон.

Он наконец достал телефон. Движения были быстрыми, собранными — не суетливыми, а выверенными, как у хирурга перед разрезом.

— Продиктуй номер Даниэллы.

Я сощурился. В груди что-то кольнуло — не ревность, нет, хуже. Это было осознание. Он понял её. С полувзгляда. С жеста. С того, как она показала телефон, как улыбнулась — не для похитителей, а для него. Немая сцена, в которой я был лишним, но я понимал, что их связывало, схожая боль.

Меня это задело. Сильно.

Но сейчас не время для гордости.

Я продиктовал номер. Медленно. Чётко. Каждую цифру — как выстрел.

Джонатан уже работал. Пальцы летали по экрану, лицо стало сосредоточенным, исчезла вся его привычная лёгкость, вся ирония. Передо мной был не «друг по универу», не сын богатого отца. Передо мной был человек, который однажды уже потерял ребёнка — пусть не своего — и не собирался позволить этому повториться.

— Есть, — сказал он через несколько секунд, и это слово прозвучало как удар сердца. — Телефон включён. Он движется.

— Где? — я шагнул ближе, слишком близко.

— Машина. Скорость небольшая. Они не гонят, — он быстро говорил, одновременно подключаясь к чему-то ещё, куда-то глубже. — Она всё сделала правильно. Взяла телефон. Они не заметили. Или решили, что разрядился.

Я закрыл глаза на секунду. Всего на секунду. И впервые за эти дни внутри что-то сдвинулось — не надежда, нет, а ясность.

Я больше не был тем парнем, который метался по дому, боясь сказать лишнее слово, боясь сломать её окончательно. Что-то во мне переломилось там, в эту секунду, на заднем дворе морга, где ещё пахло смертью чужого ребёнка.

Теперь я был отцом.

— Мы их возьмём, — сказал я глухо. — Не важно, сколько времени займёт. Не важно, что придётся сделать.

Я посмотрел на Джонатана, и он впервые не стал шутить.

— Возьмём, — кивнул он. — Но только если ты будешь слушать.

Я усмехнулся — криво, без радости.

— Я уже слушаю.

Где-то там, в чёрной машине, моя женщина сейчас с неизвестными людьми, а моя дочь всё ещё была жива — я чувствовал это каждой клеткой. И тот, кто решил, что может играть со мной в такие игры, ещё не понял одной простой вещи:

Я больше не остановлюсь.