Кодекс избранных

Даниэлла

Кажется, прошло ещё несколько дней — или один длинный, распухший день, который просто не хотел заканчиваться. Время здесь не шло, оно тянулось, как жвачка между зубами, липкое и противное. Дилан куда-то уехал и больше не появлялся, хотя я чувствовала его запах на соседней подушке. Я ловила каждый звук за дверью, каждый шаг в коридоре, каждый скрип пола, и каждый раз сердце делало глупый скачок — а потом падало обратно, тяжёлым, тупым комом.

Где он?
Почему он не здесь?
Почему я снова одна с этим потолком?

Я лежала, уставившись вверх, так долго, что белая краска начала двигаться. Сначала едва заметно — как если долго смотреть на воду, и она вдруг начинает пульсировать. Потом сильнее. Медленно, лениво, будто под ней что-то жило, ворочалось, дышало. Я не моргала. Боялась моргнуть. Потому что если это не галлюцинация, если это правда — значит, мир действительно треснул, и я больше в нём не хозяйка.

Летти.
Моя девочка.
Моя Летти.

Имя звенело в голове, как разбитый колокол, ударяясь о стенки черепа снова и снова, пока от этого звона не начинало тошнить. Я произносила его беззвучно, губами, языком, горлом, будто если повторить достаточно раз, она услышит. Где бы она ни была.

Куда её увезли?
С кем она сейчас?
Она плачет?
Она зовёт меня?

А если она зовёт, а я не иду?

Мысль вцепилась в меня когтями. Не образно — буквально. Мне казалось, что что-то внутри грудной клетки разрывает мышцы, цепляется за рёбра, тянет вниз. Дышать стало трудно, каждый вдох — короткий, обрывистый, как будто воздуха не хватало на целую жизнь.

Если ей холодно.
Если она голодная.
Если она там одна.

Внутри поднялось что-то тёмное, вязкое, злое — не истерика, не слёзы, а ровная, ледяная ярость, от которой перестаёшь дрожать. Я ясно, почти спокойно подумала, что смогу убить. Не в переносном смысле. По-настоящему. Медленно. Вдумчиво. Просто чтобы это закончилось.

Дверь хрустнула.

Звук разлетелся по комнате, как трещина по стеклу. Я дёрнулась всем телом, будто меня ударили током. Сердце подпрыгнуло к горлу и застряло там.

В проёме появилась Грейс.

Белая макушка, аккуратные волосы, мягкое лицо — такое правильное, такое заботливое, что от одного вида становилось муторно. Она смотрела на меня осторожно, как смотрят на треснувшую фарфоровую чашку: не потому что жалко, а потому что боятся порезаться.

Сочувствие.
Тёплое.
Липкое.

Меня едва не вырвало.

— Дани... ты как? — тихо, слишком тихо, будто в палате.

Я повернула голову медленно, мучительно медленно, как если бы шея была ржавым шарниром. Улыбнулась. Улыбка вышла неестественной, растянутой, губы натянулись так, что стало больно в уголках рта.

— Как?.. — прошептала я, и голос треснул, как сухая ветка. — Прекрасно. Просто... прекрасно.

Слова прозвучали фальшиво даже для меня самой.

Грейс сделала шаг ближе. Её ботинок тихо скрипнул — или это у меня в голове щёлкнул ещё один выключатель, отвечавший за нормальность.

— Ты не давно не спала, тебе нужно...

— Мне нужна Летти, — перебила я.

Голос сорвался сам. Не крик, не плач — рык, выдавленный из груди. Слова пошли сами, одно за другим, без пауз, без дыхания.

— Мне нужна моя Летти. Верни её. Верни. Верни. Верни...

Я повторяла это, как заклинание, как молитву, как проклятие. Сердце сбилось с ритма, билось где-то в висках, в горле. Ладони дрожали так сильно, что я только сейчас заметила: простыня под пальцами смялась, перекрутилась, будто я пыталась задушить её.

Грейс замерла. Я увидела, как дрогнули её губы, как взгляд метнулся в сторону — туда, где, наверное, должна была быть помощь, инструкция, кто-то более сильный, чем она.

А я снова посмотрела в потолок.

И мне показалось, что белая краска улыбается. Медленно. Насмешливо. Как будто знает что-то, чего не знаю я. Как будто знает, где моя дочь — и нарочно молчит.

И в этот момент я поняла: если Дилан не вернётся, если никто не принесёт мне хоть какую-то правду, я начну разговаривать с этим потолком. И он, чёрт возьми, станет отвечать.

Я должна выбраться отсюда. Эта мысль не была вспышкой — она была тяжёлой, вязкой, как кровь, которая медленно, но упрямо прокачивается через сердце, даже когда оно устало биться. Я не вскакиваю, не рвусь к двери, не устраиваю сцен — нет. Я учусь дышать так, как дышат нормальные люди, учусь двигаться медленно и ровно, чтобы никто не заметил, что внутри меня всё уже давно сгорело.

Грейс была рядом слишком долго. Достаточно, чтобы я поняла: за мной наблюдают. Достаточно, чтобы я научилась притворяться.

В ванной я смотрела на своё отражение так, будто видела чужую женщину. Холодную. Собранную. Слишком спокойную. Я вымыла волосы, аккуратно высушила их, нанесла макияж — не яркий, нет, почти незаметный, такой, каким красят лицо перед деловой встречей, а не перед побегом. Под глазами всё равно остались тени, но я не стала их прятать: пусть думают, что это просто бессонница, а не бездна.

Я потеряла несколько дней. Эта мысль пришла внезапно и ударила сильнее, чем любой удар. Я считала — медленно, цепляясь за цифры, как за поручни в темноте. Сто сорок четыре часа. Сто сорок четыре часа без неё. Без Летти. Без её дыхания, без её запаха, без её «мама» на вдохе.

Я надела майку и джинсы, самые обычные, такие, в которых можно раствориться среди людей, и, глядя на себя в зеркало, вдруг поняла: я выгляжу идеально. Идеально для того, чтобы меня недооценили.

Я вернулась в комнату и села на край кровати, уставившись в стену, но перед этим — осмотрелась. Медленно. Внимательно. Так, как смотрят люди, которые больше не верят в совпадения. Сейф был почти смешон в своей очевидности, и, когда я опустилась перед ним на колени, во мне даже шевельнулась тень усмешки.

Код. Конечно же, код.
Мой день рождения. 14.10.

Щелчок прозвучал слишком громко, и на секунду мне показалось, что дом услышал его вместе со мной. Внутри лежали деньги, документы и пистолет — аккуратно, почти заботливо уложенные, как будто кто-то заранее знал, что я открою этот сейф. Как будто это был не тайник, а проверка.

Как банально.

Я смотрела на содержимое долго, слишком долго, чтобы это можно было назвать любопытством. Сердце билось ровно, почти пугающе спокойно, и это спокойствие пугало меня сильнее, чем оружие. Я не взяла ничего. Ни денег. Ни документов. Ни пистолета. Я просто закрыла сейф и повернула ручку до щелчка, будто ставя точку в предложении, которое ещё не закончено.

Пока — нет.

Я снова села на кровать и стала ждать, глядя в ту же самую стену, потому что ожидание — это тоже оружие. Потому что, если ты выглядишь сломленной достаточно долго, люди начинают расслабляться. Они перестают бояться. Они перестают считать.

А я считала.

Каждый вдох.
Каждый шаг за дверью.
Каждую секунду, отделяющую меня от моей дочери.

И где-то глубоко внутри, под этим ровным дыханием и спокойным лицом, что-то шептало — тихо, настойчиво, безумно ясно:

Я не оставлю это так.

Дверь щёлкнула тихо, почти извиняюще, и этот звук я уловила сразу — раньше, чем шаги, раньше, чем дыхание. Я не повернула головы. Не потому что не услышала. Потому что хотела увидеть, как он сам войдёт в мой мир, в котором я сидела ровно, спокойно, почти нормально, и не заподозрит, что я считаю каждое его движение.

Дилан вошёл осторожно, как входят в комнату к человеку, который может разбиться от одного неловкого слова. Я почувствовала его раньше, чем увидела: запах — знакомый, родной, смешанный с холодом улицы и чем-то металлическим, тревожным. Он остановился в паре шагов, не решаясь подойти сразу, и в этом коротком замешательстве было столько страха, что мне на секунду стало легче. Значит, не я одна падаю.

— Ты... как? — спросил он негромко, и голос у него был хриплый, будто он не спал столько же, сколько и я.

Я медленно повернула голову. Именно медленно — чтобы не спугнуть. Чтобы он увидел: я в порядке. Я здесь. Я не рвусь, не кричу, не держу нож у горла. Я — нормальная.

— Нормально, — ответила я и даже позволила себе лёгкую улыбку, такую, какую показывают врачу, когда хотят, чтобы их выписали. — Просто устала.

Он выдохнул, и это был длинный, тяжёлый выдох человека, который слишком долго держал в себе воздух. Дилан подошёл ближе, сел напротив, опёрся локтями о колени. Я заметила, как у него дрожат пальцы, хотя он старался держать руки сцепленными, и как взгляд бегает по комнате, задерживаясь на дверях, на окне, на моём лице — будто он проверял, всё ли на месте.

— Я ненадолго, — сказал он, и мне не понравилось это «ненадолго». — Хотел увидеть тебя.

Конечно. Увидеть. Проверить. Убедиться, что я всё ещё под контролем.

Я кивнула, продолжая смотреть на него, и именно в этот момент заметила то, что он, видимо, надеялся спрятать. Задний карман его джинсов был чуть оттопырен, ткань натянута неестественно — слишком знакомый контур, чтобы спутать. Пистолет. Не кобура, не чехол — просто засунутый наспех, как будто он не расставался с ним даже дома.

Интересно.
Он боится за меня или за себя?

— Ты давно не был, — сказала я ровно, как будто это не имело значения, хотя внутри что-то болезненно сжалось. — Я думала, ты больше не придешь.

Он резко поднял на меня взгляд.

— Не говори так, — быстро, слишком быстро. — Я просто... много дел. Поиски. Люди. Я не хотел...

— Запирать меня? — тихо закончила я за него и снова улыбнулась, чтобы смягчить слова. — Всё нормально, Дилан. Правда.

Он напрягся ещё сильнее, будто каждое моё «нормально» било его под дых. Я видела, как он смотрит на мою руку — на бинт, на аккуратно скрытый порез, — и как в его глазах вспыхивает вина, тяжёлая, тёмная, почти осязаемая.

— Это ради твоей безопасности, — сказал он, и это было похоже на оправдание, которое он повторял себе уже не первый день. — Ты... ты сейчас не в том состоянии.

«В том» — подумала я, но вслух не сказала. Вместо этого я медленно встала, опираясь на спинку кровати, специально не делая резких движений. Он дёрнулся, но остался на месте, и я отметила это, как галочку в списке: боится, но доверяет. Пока.

— Я понимаю, — сказала я мягко и сделала шаг к нему. — Правда понимаю. Ты переживаешь. Ты тоже потерял её.

На этих словах он опустил голову, и на секунду я увидела не всесильного Дилана, не человека, который командует охраной и деньгами, а просто мужчину, у которого украли ребёнка. Его плечи опустились, будто на них навалили лишний груз, и мне захотелось... нет, не утешить. Проверить, насколько глубоко он сломан.

— Я найду её, — глухо сказал он. — Клянусь тебе. Я не остановлюсь.

Я подошла ещё ближе, так близко, что могла протянуть руку и коснуться его лица, но не сделала этого. Вместо этого я снова скользнула взглядом к его заднему карману, убедилась, что пистолет всё ещё там, и спокойно подумала: значит, ты готов к войне. Хорошо. Значит, я не одна, кто готов зайти дальше.

— Я знаю, — ответила я и наклонила голову, позволяя ему увидеть моё «смирение». — Я верю тебе.

Он поднял глаза, и в них мелькнула благодарность — опасная, слепая. В этот момент он был уверен, что я сдалась. Что я успокоилась. Что я снова та Даниэлла, которую можно оставить одну в комнате и уйти «ненадолго».

Если бы он знал, как внимательно я сейчас его читаю. Как считаю шаги до двери. Как запоминаю, с какой стороны у него оружие.

Он встал, медленно, не сводя с меня взгляда, и подошёл, чтобы обнять. Я позволила. Я даже уткнулась лбом ему в грудь и вдохнула глубже, чтобы он почувствовал: я здесь, я рядом, я под контролем. Его руки дрожали, когда он обнимал меня, и это дрожание я запомнила тоже.

Потому что дрожащие люди совершают ошибки.

Когда он вышел, оставив за собой тихий щелчок замка, я ещё несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к его шагам в коридоре. А потом медленно выдохнула и посмотрела на дверь уже другим взглядом — не отчаянным, не сломанным.

Холодным.
Собранным.
Голодным.

Он думает, что держит меня взаперти.

На самом деле, он только что показал мне, что боится не меньше моего.

Я поняла это не сразу.
Сначала — как шум, который повторяется. Потом — как пауза.

Охранники уходили на обед всегда одинаково: один шагал первым, другой — на полкорпуса позади, и между их шагами была ровно минута тишины, когда коридор оставался пустым. Я лежала на кровати, считая не часы — шаги. Не дни — звуки. В этом доме всё жило по расписанию, и я вцепилась в него, как в спасательный круг.

Когда дверь за ними закрылась, дом не выдохнул — он замер.

Я сидела на полу, спиной к кровати, и смотрела на ручку. Обычную. Ничего особенного. Но теперь она была не границей — возможностью. Сердце билось тихо, почти вежливо, как будто тоже не хотело спугнуть момент.

Я поднялась медленно, проверяя тело: нога слушалась, голова не плыла, руки не дрожали — или я просто не замечала. Я повернула ручку.
Щелчок.
Дверь поддалась.

На секунду мне показалось, что это ловушка. Что сейчас заорёт сигнализация, что из стен выйдут люди, что меня снова схватят, уложат, усыпят. Но коридор был пуст. Слишком пуст. Светлый, длинный, с ковром, который глушил шаги, будто сам был на моей стороне.

Я сделала шаг. Потом ещё один.
И вдруг поняла, что иду.

Не бегу. Не крадусь. Иду — как хозяйка. Как будто это мой дом, а не клетка с красивыми стенами. Сердце заколотилось только тогда, когда я почти дошла до поворота, где коридор ломался под углом, и именно там — словно по закону плохих шуток — появился он.

Высокий. Широкий в плечах. Чужой.

Он шёл, уткнувшись в телефон, и что-то быстро печатал, не глядя по сторонам, но, заметив движение, остановился резко, будто наткнулся на невидимую стену. Поднял голову. Взгляд — цепкий, зелёный, внимательный — прошёлся по мне сверху вниз, не нагло, но слишком уверенно, как у человека, который привык анализировать всё и сразу.

Пауза повисла между нами, плотная, тянущая.

Он улыбнулся первым.

— Ты та самая Даниэлла?

Я нахмурилась. Имя в его устах прозвучало слишком легко, будто мы были знакомы давно, и это почему-то задело. Я кивнула, коротко, без приветствия.

— Приятно познакомиться.

Он сделал шаг вперёд — и сразу слишком близко. Обнял. Просто так. Как будто имел на это право. Я округлила глаза, замерла, не зная, оттолкнуть или закричать, но он уже отстранился, всё с той же улыбкой, в которой было больше тепла, чем осторожности.

— Я Джонатан Синклер, друг Дилана по универу. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Он уже выпустил тебя из комнаты?

Я прикусила губу и отступила на шаг. Этот шаг сказал за меня всё. Джонатан моргнул, удивился — искренне, без игры — и вдруг понимающе кивнул, словно сложил в голове недостающий пазл.

Он подошёл снова, но на этот раз медленно, положил большую ладонь мне на плечо. Тепло. Слишком много тепла. Слишком тактильный для человека, которого я вижу впервые.

— Не переживай, — сказал он тихо. — Сейчас мы ищем Леднёва по его цифровым данным. Он не такой умный, каким себя считает.

Я не отводила взгляд. В его голосе была уверенность — настоящая, не показная. Такая, какая бывает у людей, привыкших решать задачи, а не молиться о чуде.

— Давай я проведу тебя в комнату.

— Я не пойду в ту комнату, — сказала я твёрдо.

Слова вышли ровно, почти спокойно, и именно это, кажется, его насторожило. Он склонил голову, убрал телефон в карман — движение было быстрым, отточенным — и в следующую секунду мир перевернулся.

Он перекинул меня через плечо, как мешок, как что-то лёгкое и временное.

— Эй! — я задохнулась. — Ты что такое делаешь?!

— Твоя комната ведь чуть дальше по коридору, верно? — спокойно отозвался он, шагая вперёд, будто нёс не человека, а сумку.

— Я расскажу Дилану, что ты трогал меня! — выпалила я, цепляясь за слова, как за оружие.

— Я помогаю найти твою дочь, — ответил он так же спокойно. — Так что не скажешь.

Комната встретила меня знакомым запахом — замкнутым, стерильным. Он поставил меня на ноги, аккуратно, почти бережно, и закрыл дверь. Замок щёлкнул. Я снова была в заперти.

Я подняла глаза. Его зелёный взгляд держал меня, не давал отвернуться.

И вот тут — что-то во мне сломалось.

Не с треском. Не с криком.
Тихо.
Как перегоревшая лампочка.

Я сползла по стене на пол, обхватила колени руками и впервые за всё это время позволила себе не быть сильной. Не быть умной. Не быть собранной. Просто — быть матерью, у которой забрали ребёнка.

Джонатан не сказал ни слова.
А я смотрела в одну точку и понимала: если я не выйду отсюда сама — меня здесь не спасёт никто.

Меня накрыло внезапно — не постепенно, не мягко, а резко, как если бы кто‑то сорвал с меня кожу и бросил в ледяную воду. Я ещё секунду назад сидела, прижимая колени к груди, пытаясь удержать себя в каком‑то подобии формы, а в следующую — развалилась изнутри, рассыпалась, как глина, пересохшая на солнце.

Слёзы не просто текли — они лились, горячие, солёные, бесконтрольные. Я согнулась, почти сложилась пополам, и воздух застрял где‑то в груди, не доходя до лёгких, будто организм забыл, как дышать. Я хватала его ртом, шумно, отчаянно, так дышат люди, которым не хватает кислорода и времени. Плечи тряслись, зубы стучали, руки сводило судорогой, и я вцеплялась пальцами в собственные бёдра, в ткань, в себя — лишь бы за что‑то держаться, потому что иначе меня бы просто унесло.

— Она... — я попыталась сказать, но голос рассыпался на осколки. — Она...

Слова не слушались. Они застревали в горле, резали его, как битое стекло. Я подняла на Джонатана глаза — мутные, опухшие, наверняка страшные, — и мне было всё равно, как я выгляжу. Мне было важно только одно.

— Скажи мне честно, — выдохнула я, и этот выдох был похож на предсмертный. — Она может быть жива?

Я не дала ему времени ответить, потому что страх уже рвался наружу.

— Или он... — я сглотнула, и язык словно прилип к нёбу. — Или он способен на это? Леднёв... он способен убить ребёнка?

Я ждала. Буквально ждала, затаив дыхание, как ждут удара. Если «да» — я рассыплюсь окончательно. Если «нет» — я всё равно не смогу поверить, потому что мир уже доказал, что способен на худшее.

Джонатан мог уйти. Я это видела. Он мог встать, открыть дверь, оставить меня с моими криками и страхами, потому что это было бы проще. Но он остался. Медленно, почти осторожно, будто боялся спугнуть меня, он опустился передо мной на корточки, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Этот жест — простой, человеческий — ударил по мне сильнее любого ответа.

— Я могу понять твой страх, — сказал он тихо.

Я горько усмехнулась, и эта усмешка вышла кривой, болезненной.

— Тебе откуда знать? — прошептала я. — У тебя похищали ребёнка? — я спросила без агрессии, просто равнодушно.

Он не ответил сразу. Взгляд его на мгновение ушёл в сторону, словно он смотрел не на стену, а куда‑то далеко, туда, где до сих пор жили его собственные призраки.

— У меня похищали брата, — наконец сказал он.

Эти слова не были громкими. Они не прозвучали как гром. Они упали тихо — и от этого стали ещё страшнее. Что‑то внутри меня сжалось, замёрзло, и слёзы на секунду прекратились, будто тело решило слушать.

— Мне было шестнадцать, — продолжил он, и голос его стал ровным, слишком ровным, как у человека, который рассказывает не историю, а отчёт. — Ему было семь. Маленький. Худой. Он всё время таскал за собой плюшевого пса и верил, что если закрыть дверь и никому не открывать, ничего плохого не случится.

Я почувствовала, как по коже медленно, мучительно ползёт дрожь.

— У отца была ночная смена в участке. Он попросил меня присмотреть за братом. Это была пятница... я подумал, что ничего страшного не произойдёт. Ушёл ненадолго, на свидание с одноклассницей. Когда вернулся — дом был тихий. Не просто тихий, а мёртвый. Такая тишина обычно давит на уши.

Он сглотнул, но не остановился.

— Его не было. Куртка висела на крючке. Кроссовки стояли у двери. Еда, которую я приготовил ему, была накрыта, тарелка — чистая, нетронутая. Он даже не сел за стол.

Я сжала губы, чтобы не закричать.

— Я сначала решил, что он у соседей. Потом понял, что нет. Я бегал по улице. Стучал в двери соседям. Звонил отцу. Кричал его имя, как сумасшедший.

Его руки чуть заметно дрогнули.

— Они позвонили на следующий день. Попросили деньги. Миллионы. Такие суммы, которых у нас просто не существовало. Отец был обычным полицейским. Один. С двумя сыновьями.

— И... — я выдохнула, и это слово далось мне тяжелее всего. — И что было дальше?

Он замолчал. По‑настоящему замолчал, и в этой паузе было столько боли, что мне захотелось закрыть уши. Он почесал затылок и посмотрел на дверь — туда, где была возможность уйти, не договорить, оставить меня с обрывком истории. Я не дала.

Моя ладонь сама нашла его запястье. Холодная. Влажная от слёз.

— Пожалуйста, — прошептала я, едва слышно.

Он закрыл глаза и тяжело выдохнул.

— Они звонили нам ещё, — сказал он. — Я слушал эти звонки снова и снова. Записывал. Пытался найти хоть что‑то — шум, сбой, дыхание. Тогда я понял, что хочу уметь находить людей. Видеть цифровые следы. Понимать то, что скрыто. Поэтому я и стал программистом.

Я смотрела на него, не моргая.

— Его... нашли? — спросила я, и голос мой был пустым.

Он кивнул. Очень медленно.

— Да. Спустя сутки.

Секунда. Две. Мир будто замер.

— Его нашли сожжённым, — добавил он тихо. — Не пожар. Не несчастный случай. Его просто... сожгли. Экспертиза сказала, что он был жив.

Эти слова не кричали. Они легли на меня тяжёлым, удушающим покрывалом. Мне показалось, что комната наклонилась, что стены поплыли, а пол ушёл из‑под ног. Семь лет. Семь. Я представила маленькое тело, и меня вырвало — не физически, а внутри, до пустоты.

Джонатан встал, словно ему нужно было вернуть себе вертикальное положение, чтобы не рухнуть вместе со мной, и сделал шаг к двери.

— Почему ты рассказал мне это? — прошептала я, уже почти без голоса.

Он обернулся. В его глазах не было жалости. Только усталое, страшное понимание.

— Потому что пока не нашли тело твоей дочери, — сказал он, — есть шанс. И этот шанс — всё, что у тебя сейчас есть.

Он вышел, оставив меня одну.

А я сидела на полу, сжавшись, раскачиваясь взад‑вперёд, и повторяла про себя, как молитву, как заклинание, как последнюю линию обороны:

Есть шанс. Есть шанс. Пожалуйста... пусть будет шанс.