Кодекс избранных

Дилан

Прошло пять дней.

Я повторял это число, как проклятие, как молитву, как приговор, потому что мозг отказывался принимать его целиком. Пять дней — это сто двадцать часов, это семь тысяч двести минут, это бесконечность, в которую уместились крики, поиски, пустые разговоры и одна зияющая дыра там, где должна быть моя дочь.

Пять дней с момента, как Арлетту вырвали из этого мира.

Пять дней с момента, как я нашёл Даниэллу в лесу — грязную, сломанную, с пустым взглядом, который преследует меня даже сейчас, когда я моргаю. Иногда мне кажется, что если я закрою глаза чуть дольше обычного, я снова увижу её такой: лежащей на земле, слишком тихой, слишком неподвижной, и этот страх мгновенно сжимает горло.

Когда я привёз её домой и начал смывать с неё кровь и землю, я понял, что ад — это не огонь. Ад — это синяки. Гематомы. Следы чужих рук на теле женщины, которую ты любишь, и осознание, что ты не был рядом, когда это происходило. Я видел, как она вздрагивала от каждого прикосновения воды, как сжимала зубы, чтобы не закричать, и во мне что-то окончательно треснуло.

Леднёв.

Его имя звучало во мне, как скрежет металла. Я не хотел просто убить его — это было бы слишком легко. Я хотел, чтобы он понял, прочувствовал каждую секунду страха, которую испытала моя дочь, каждую секунду боли, через которую прошла Даниэлла. Я хотел разбирать его медленно, методично, пока он не начнёт молить о смерти.

Мой отец поднял всех, кого мог. Отец Дани сделал то же самое. Наши матери держались друг за друга, как будто это могло удержать реальность от окончательного распада. Мы прочёсывали лес, районы, маршруты, связи — всё. Пусто. Леднёв словно растворился, будто заранее подготовился к этому шагу, будто всё было спланировано до последней мелочи.

Моя машина стояла у выхода из аэропорта, сжимая телефон в руке так сильно, что экран уже давно должен был треснуть. Взгляд метался по лицам, но я не видел людей — я видел только время, которое уходило, утекало сквозь пальцы.

И тогда я увидел его.

Высокий. Широкоплечий. Слишком уверенный в своей походке для человека, который только что вышел из ночного рейса. Двадцать шесть лет, сто девяносто два сантиметра мышц и наглости, растрёпанные тёмные волосы и те самые зелёные глаза, в которых обычно всегда плясала насмешка.

Он сел в машину и повернулся ко мне, растягивая губы в привычной улыбке.

— Даже не обнимешь своего старого друга, мой холодный король?

Обычно я бы хмыкнул. Обычно я бы позволил ему это дурацкое прозвище. Но сейчас внутри было пусто и остро, как после ампутации.

— Ты опоздал на три недели, Джонатан, — сказал я глухо.

Он закатил глаза, откинулся на сиденье, закинув руку за голову.

— Как будто в этом скучном Бостоне за три недели без меня могло случиться что-то реально ужасное или интересное.

Я повернулся к нему медленно, чувствуя, как слова царапают горло.

— Мою дочь похитил Леднёв.

Это было похоже на то, как если бы кто-то резко выключил свет. Улыбка исчезла мгновенно. Зелёные глаза потемнели, брови сошлись, и в лице Джонатана появилось что-то совершенно незнакомое — холодная, сосредоточенная пустота.

— ...Какого хрена? — тихо сказал он. — У тебя есть дочь?

— Ради этого ты здесь, — ответил я. — Без тебя мы не справимся.

Он провёл рукой по волосам, медленно выдохнул и закрыл глаза на секунду, будто собирая себя по кускам. Весельчак, душа любой компании, человек, который смеялся даже тогда, когда всё горело, исчез. Остался другой Джонатан — тот, которого я знал ещё с университетских ночей, когда он мог сидеть без сна трое суток, пока не решит задачу.

Машина тронулась, уводя нас подальше от аэропорта и шума самолётов.

Он сидел, откинувшись на спинку, но в этой позе не было привычной расслабленности — плечи напряжены, челюсть сжата, зелёные глаза смотрят не в окно, а будто внутрь себя, туда, где он уже прокручивает схемы, цепочки, алгоритмы.

— Начинай с начала, — сказал он тихо, и это «тихо» пугало больше, чем любой крик. — Без эмоций, если сможешь.

Я хмыкнул.
Без эмоций. Конечно.

Я рассказал. Про Леднёва. Про лес. Про то, как нашёл Даниэллу — грязную, холодную, сломанную не только телом, но и чем-то гораздо глубже. Про то, как Арлетта исчезла, будто её просто вырезали из реальности, аккуратно, профессионально. Про то, что у нас нет дома, нет адреса, нет ни одной чёртовой зацепки, кроме имени человека, который слишком долго считал себя неприкасаемым.

Джонатан не перебивал. Только иногда кивал, а его пальцы — длинные, сильные, с мелкими шрамами, которых не оставляет спортзал — двигались, будто он печатает по невидимой клавиатуре. Я помнил эти пальцы ещё по Бостону: тогда, на первом курсе, он так же «печатал в воздухе», когда решал задачи быстрее, чем преподаватель успевал их формулировать.

— Леднёв... — повторил он задумчиво. — Я слышал эту фамилию. Не лично. В цифровом шуме.

Я повернул к нему голову.

— Что значит «в цифровом шуме»?

Он усмехнулся, криво, без веселья.

— Это значит, что человек старательно стирает за собой следы. А такие люди всегда оставляют самые жирные отпечатки. Просто не там, где их ищут.

Я знал Джонатана давно. Слишком давно, чтобы не понимать: если он говорит таким тоном, значит, его мозг уже работает на пределе. В Бостоне он был легендой — не потому что хвастался или лез на сцену, а потому что о нём шептались. Парень, который за ночь мог взломать закрытую университетскую сеть «просто потому что ему стало скучно». Парень, которого декан лично уговаривал остаться в аспирантуре. Парень, который в итоге просто встал и уехал в Лос-Анджелес, потому что «там теплее и платят за реальную работу, а не за статьи».

— Мне нужно всё, — продолжил он. — Имена, номера, старые контракты, любые упоминания. Даже то, что кажется мусором. Особенно мусор.

— Наши люди уже...

— Ваши люди ищут в реальном мире, — перебил он, и в голосе впервые прорезалась сталь. — А такие, как Леднёв, давно живут в другом. Он мог исчезнуть физически, но в цифровом— нет. Банки. Серверы. Камеры. Закрытые чаты. Старые университетские друзья, которым он когда-то написал с одного IP, а потом забыл об этом.

Он повернулся ко мне полностью, и я увидел в его взгляде не просто сосредоточенность — азарт. Холодный, опасный.

— Он не бог, Дилан. Он просто думает, что умнее всех. А это самая большая ошибка.

Сердце ударило сильнее. Впервые за эти пять дней — не от боли, а от чего-то похожего на надежду. Осторожную, злую, такую, за которую цепляются зубами.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил я.

Джонатан усмехнулся уголком губ, и в этой улыбке не было ничего весёлого.

— Я уже начал, — сказал он и достал телефон, который больше походил на оружие, чем на средство связи. — И, поверь мне, Леднёв ещё пожалеет, что решил поиграть в призрака.

Машина мчалась вперёд, город принимал нас в свои огни, а я впервые позволил себе одну мысль — короткую, опасную, но жизненно необходимую:

Мы найдём Арлетту.
И я не остановлюсь, пока не верну её домой.

Мы поехали не в центр и не к моему офису — я даже не стал озвучивать маршрут, потому что водитель и так знал, куда свернуть. Здание Sinclair Group стояло в стороне от шумных улиц, холодное, стеклянное, слишком спокойное для того ада, который у меня был внутри. Компания отца Джонатана — легальная, огромная, с десятками дочерних IT-структур, которые официально занимались аналитикой, кибербезопасностью и финтехом, а неофициально... не задавали лишних вопросов.

Джонатан замолчал ещё в машине. Это было плохим знаком. Обычно он говорил много — шутил, цеплялся за слова, разряжал любую обстановку, но сейчас он сидел, уставившись в окно, и сжимал челюсть так, что по скулам ходили желваки. Весёлый Джон исчез где-то между взлётной полосой и первым светофором.

Как только мы вошли внутрь, он сразу стал другим.

Не сыном владельца.
Не моим другом.
А тем самым человеком, ради которого ФБР когда-то «случайно» потеряло несколько серверов.

— Дай мне всё, — сказал он на ходу, уже снимая куртку. — Телефоны, геолокации, имена, время, камеры, номера машин, список охраны, старые конфликты. Всё. Даже то, что тебе кажется неважным.

Я молча передал папку и планшет. Он даже не сел — просто встал у центрального стола, открыл ноутбук, и мир вокруг для него перестал существовать.

Пальцы Джона двигались быстро, почти нервно, экран менялся так стремительно, что я не успевал различать окна. Карты, коды, графики, какие-то чёртовы схемы — всё это было для меня шумом, но я видел главное: он ушёл в систему. Туда, где он был богом.

Я знал эту его сторону ещё с универа. Пока мы учились, Джон мог за ночь вскрыть университетскую сеть просто потому, что ему было скучно, а потом сдать уязвимости администрации и получить за это грант. Потом был Лос-Анджелес, возвращение к отцу, сделки, контракты, деньги — но мозг у него остался тем же. Хищным. Быстрым. Безжалостным.

— Леднёв не дурак, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Он не будет держать ребёнка там, где его можно найти стандартными методами. Но он всегда ошибался в одном.

— В чём? — спросил я, хотя голос звучал глухо, будто из-под воды.

— Он считает детей разменной монетой, — ответил Джон тихо. — А значит, рано или поздно он захочет, чтобы ты знал, что она у него. Даже если думает, что скрывается.

Я сжал кулаки. Пять дней. Пять грёбаных дней. Я видел перед глазами Арлетту — как она смеётся, как морщит нос, как засыпает, уткнувшись в плечо Дани. И каждый раз, когда мысль доходила до того, что с ней могли сделать, внутри что-то ломалось с сухим, окончательным треском.

— Мне нужно домой, — сказал я резко.

Джон наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной насмешки — только понимание и усталость.

— Езжай, — кивнул он. — Я здесь буду полезнее. Если я что-то найду — ты узнаешь первым.

Я развернулся и вышел, не прощаясь.

По дороге домой меня накрывало волнами. Если мы не найдём Арлетту в ближайшие сутки — Даниэлла не выдержит. Я видел её глаза. Пустые, стеклянные, слишком спокойные — это было хуже истерик. Это был край.

А Леднёв...
Я не ожидал от него такого дна. Угрозы, игры, деньги, грязные схемы — да.
Кража ребёнка?

Это уже не война.
Это приговор.

И если Джон не найдёт зацепку, если время выйдет — я сам пойду за ним.

Даже если для этого придётся спуститься туда, где свет не включают.

Телефон завибрировал, когда машина уже выруливала с парковки «Синклер Групп». Экран вспыхнул именем, от которого у меня внутри всё непроизвольно сжалось.

Отец.

Я выдохнул, сжал руль сильнее и ответил, не сразу, будто этим мог отсрочить разговор хотя бы на пару секунд.

— Да.

— Ты где? — его голос был ровным, слишком ровным, таким он становился только тогда, когда держал себя в железных тисках.

— Выехал от Синклеров. Еду домой... к Даниэлле.

На том конце повисла короткая пауза, наполненная тем самым молчанием, в котором слышно больше, чем в словах.

— Как она? — спросил он наконец. — Она... в порядке?

Я усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли юмора.

— Если ты хочешь услышать «да», то я солгу, — сказал я, глядя на дорогу, которая расплывалась перед глазами. — Она дышит, отец. Иногда говорит. Иногда смотрит так, будто уже не здесь.

Руки сами сжались на руле так сильно, что побелели костяшки.

— Я боюсь оставлять её одну, — добавил я тише, уже не как сын, а как мужчина, который впервые в жизни не знает, что делать. — Если мы не найдём Арлетту в ближайшее время... она не выдержит. Я это вижу. Она трещит по швам.

— Ты не виноват, — сказал он сразу, резко, будто отрезал. — И она не виновата. Виноват только Леднёв.

Я хмыкнул.

— Он перешёл всё, что можно было перейти. Деньги, бизнес, угрозы — это одно. Но дети... — голос предательски сорвался, и я замолчал, заставляя себя вдохнуть глубже. — Я убью его, отец. Не в переносном смысле. Я его уничтожу.

— Я знаю, — ответил он спокойно. — И именно поэтому ты должен сейчас думать головой, а не яростью.

— Я пытаюсь, — процедил я. — Джон уже в системе. Если хоть где-то Леднёв оставил цифровой след — мы его найдём.

— Джонатан — лучший, кого ты мог привезти, — сказал отец. — Его отец уже дал полный доступ ко всем серверам. Если понадобится, они перевернут полмира.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.

— Спасибо, — выдохнул я. — За всё.

— Ты не один, сын, — его голос стал мягче, почти усталым. — И Даниэлла не одна. Я заеду к вам вечером. Не как бизнес-партнёр. Как дед.

Горло сжалось.

— Она будет рада... если сможет это почувствовать.

— Сможет, — твёрдо сказал он. — Она сильнее, чем думает. И ты тоже.

Звонок закончился, а я ещё несколько секунд смотрел на потухший экран, прежде чем убрать телефон. Машина неслась по дороге, город мелькал огнями, но всё это было каким-то фоном, шумом, который не имел значения.

Перед глазами стояло лицо Даниэллы — пустой взгляд, слишком спокойный, слишком отрешённый, как у человека, который держится из последних сил только потому, что ещё не имеет права умереть.

— Потерпи, — прошептал я, не зная, слышит ли она меня хоть где-то. — Я еду. И я верну её. Клянусь.

И если для этого придётся пройти через ад — я пройду.
Потому что хуже ада уже не будет.

Дом встретил меня тишиной — не той спокойной, уютной, а стеклянной, натянутой, как пауза перед выстрелом. Огромные окна отражали ночь, и в каждом отражении мне чудилось что-то лишнее: тень, движение, силуэт ребёнка, которого здесь не должно было быть. Я заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, не выходя из машины, потому что знал: как только войду внутрь, придётся снова дышать, снова быть сильным, снова держать себя в руках ради неё.

Ради Даниэллы.

Я поднялся по ступеням медленно, будто дом мог рассыпаться от резкого шага. Электронный замок щёлкнул — звук показался слишком громким, почти неприличным. Внутри пахло чистотой, лекарствами и чем-то ещё, едва уловимым, — страхом, который впитался в стены. Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла, но он тут же съехал на пол, и я даже не стал поднимать: слишком много вещей в последнее время падало, и не всё можно было вернуть на место.

Лестница на второй этаж тянулась бесконечно. С каждым шагом в голове вспыхивали обрывки мыслей, и каждая из них была о ней: как она смотрела в одну точку, не моргая; как вздрагивала от любого звука; как сжимала пальцы, будто держалась за край пропасти. Я запер дверь её комнаты не потому, что хотел ограничить, — я просто боялся, что если отвернусь хотя бы на минуту, она исчезнет так же, как исчезла Арлетта.

Я остановился перед дверью. Металлическая, тяжёлая, с кодовым замком — нелепо защищённая от мира, который уже причинил слишком много боли. Рука на секунду зависла в воздухе. Страшно. По-детски, глупо страшно. Вдруг она не спит? Вдруг снова смотрит в стену, и в её взгляде будет то пустое, холодное безумие, от которого у меня сжимается грудь?

Замок поддался, дверь открылась тихо, почти осторожно, и я вошёл.

Она спала.

Даниэлла лежала на боку, поджав колени, словно пыталась занять как можно меньше места в этом мире. Волосы рассыпались по подушке, дыхание было неглубоким, но ровным. Рука — та самая, перевязанная, — покоилась поверх одеяла, и бинт уже немного пропитался кровью. Я замер, не решаясь подойти, потому что в этот момент она выглядела такой хрупкой, что одно неловкое движение могло её разбудить и снова вернуть туда, где боль громче слов.

Я сел на край кровати, очень медленно, считая вдохи, и только потом позволил себе коснуться её — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью, будто проверяя, настоящая ли. Тёплая. Живая. Здесь. Горло сжало так сильно, что на секунду я подумал, что не смогу вдохнуть.

— Прости... — выдохнул я, хотя знал, что она не услышит. — Я должен был быть рядом. Всегда.

В голове всплыло всё разом: как она смеялась, запрокидывая голову; как злилась, когда мир казался ей несправедливым; как смотрела на Арлетту — с той безусловной, страшной любовью, на которую способны только матери. Я любил её не за это и не вопреки этому — я любил её целиком, со всеми трещинами, с её упрямством, яростью, слабостями, и сейчас эта любовь давила на грудь почти физически.

Я снял часы, положил их на тумбочку и лёг рядом, не касаясь, оставляя между нами крошечное расстояние — уважая её сон, её границы, её боль. И всё же, когда она во сне чуть придвинулась, инстинктивно, я обнял её, осторожно, как держат что-то бесконечно ценное и легко ломающееся.

Если мы не найдём Арлетту скоро, она действительно сойдёт с ума.

И я... я не переживу этого.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию, и впервые за эти дни позволил себе одну-единственную мысль, простую и упрямую, как клятва:
я верну нашу дочь.
Чего бы мне это ни стоило.