Кодекс избранных

Даниэлла

Я улыбалась почти всё время, с той самой осторожной, выученной улыбкой, которая должна была успокаивать других и убеждать их, что со мной всё в порядке, хотя тело упрямо напоминало о себе при каждом движении, особенно там, где под бинтами всё ещё жила боль, глухая и тянущая, словно напоминание о том, что я вернулась не из сна, а из самой границы, и я старалась не показывать, как иногда, отвернувшись, хмурюсь и задерживаю дыхание, потому что не хотела, чтобы кто-то снова видел во мне хрупкость.

Возвращение домой оказалось странным и почти нереальным, потому что этот дом — наш с Диланом — уже ждал нас, наполненный вещами, запахами, следами жизни, в которой я должна была быть, но чуть не исчезла навсегда, и я поймала себя на мысли, что боюсь сделать шаг, будто дом может рассыпаться, если я войду слишком резко, а Дилан, словно чувствуя это, не отпускал мою руку ни на секунду.

Летти вообще больше не отходила от меня, держалась за ладонь, за рукав, за подол, иногда просто упиралась лбом мне в бок, будто проверяя, что я настоящая и никуда не исчезну, и каждый раз, когда я встречалась с её взглядом, сердце сжималось от нежности и вины одновременно, потому что я знала, как сильно напугала её, и знала, что теперь мы обе будем учиться жить заново.

Дилан сам сел за руль, даже не обсуждая это, и я, глядя на его сосредоточенный профиль, поймала себя на том, что больше не хочу доверять водителям и чужим рукам, потому что внутри родилось упрямое желание самой учиться водить, самой контролировать дорогу, самой выбирать направление, словно это могло защитить нас от хаоса мира.

Когда мы подъехали к дому, дворецкий уже ждал, спокойно и аккуратно забирая сумки из машины, а я медленно, слишком медленно для своего привычного темпа, направилась к входу, чувствуя, как тело сопротивляется каждому шагу, и Дилан тут же оказался рядом, поддерживая меня за талию и помогая подняться по лестнице, пока Летти щебетала что-то без умолку, перескакивая с темы на тему, будто её голос был единственным якорем, удерживающим нас в настоящем.

Я сделала шаг внутрь — и замерла.

В доме уже были люди.

Мои родители, с тем самым взглядом, в котором смешались облегчение и страх, родители Дилана, пытающиеся держаться, но выдающие себя дрожью в улыбках, Грейс и Рид, Джонатан, Вивьен и дядя Кэп, даже Дастин, и на секунду мне показалось, что дом стал меньше, потому что в нём оказалось слишком много любви, слишком много переживаний и слишком много невысказанного.

Я стояла в дверях, опираясь на Дилана, чувствуя, как боль в груди напоминает о себе резким толчком, и всё равно улыбалась, потому что это было возвращение, потому что это была жизнь, потому что, несмотря ни на что, я была здесь, живая, рядом с теми, кто меня ждал.

Как же это было... мило.

И страшно.

И бесконечно ценно.

Дом постепенно наполнялся тем самым живым шумом, который не давил, а, наоборот, будто залечивал, потому что в каждом слове, в каждом смехе, в каждом неуклюжем движении чувствовалась забота, и я ловила себя на том, что впервые за долгое время не прислушиваюсь к боли внутри, не считаю вдохи и не проверяю, не слишком ли быстро бьётся сердце.

Ко мне подходили по очереди, не торопясь, словно боялись спугнуть этот хрупкий момент моего возвращения. Мама осторожно гладила меня по волосам, так, как делала в детстве, и её ладони дрожали, хотя она улыбалась и говорила, что я сильная и что всё позади, а папа стоял рядом, сжимая челюсти, будто только усилием воли удерживал эмоции, и лишь иногда накрывал мою руку своей большой тёплой ладонью, словно убеждаясь, что я действительно здесь, живая. Родители Дилана обнимали меня так искренне и бережно, будто я уже давно стала для них не просто женщиной их сына, а чем-то куда большим, чем-то родным, и в их взглядах было столько облегчения, что мне приходилось отводить глаза, чтобы не расплакаться.

Элен тихо села рядом, обняла меня за плечи и прошептала, что я напугала их всех до смерти и что теперь обязана жить долго, громко и счастливо, а Винс, стараясь выглядеть как обычно собранным, всё равно несколько раз неловко поправлял мне подушку и предлагал воды, хотя стакан стоял прямо передо мной. Даже Грейс, суетливая и вечно уверенная в себе, сначала долго расспрашивала меня о самочувствии, о боли, о том, сплю ли я по ночам, а потом, словно переключившись, увела Вивьен на кухню и начала с серьёзным видом объяснять, как пользоваться духовкой, уверяя, что всё очень просто, хотя по её же рассказам я знала, что максимум её кулинарных подвигов — это тосты и паста.

Папа, дядя Винс и дядя Кэп, наконец собравшись своей вечной компанией, которая существовала ещё со школьных времён, вышли на задний двор, громко обсуждая что-то своё, смеясь и перебивая друг друга, и этот звук — мужской смех, спокойный, уверенный — почему-то действовал успокаивающе, словно напоминал, что мир всё-таки держится на чём-то надёжном. Арлетта, не отходившая от меня ни на шаг с самого приезда, вдруг потянула маму и тётю Элен в оранжерею, чтобы показать бабочек, и я смотрела им вслед с тёплой улыбкой, потому что видела, как моя девочка оживает, как в её движениях снова появляется лёгкость. Джонатан и Рид почти сразу нашли общую тему для разговора, углубившись в какие-то технические дебри, жестикулируя и споря так увлечённо, будто знали друг друга всю жизнь.

И только когда все разошлись по своим маленьким островкам общения, я наконец позволила себе выдохнуть и медленно опустилась в кресло, чувствуя, как тело отзывается тянущей болью, напоминая, что я ещё не до конца восстановилась, что выстрел — это не просто страшная история, а реальный след, который ещё долго будет жить во мне. В этот момент ко мне подошёл Дастин, и я сразу почувствовала лёгкое напряжение, потому что наш последний разговор был далёк от тёплого.

— Ты как? — спросил он, глядя внимательно, без привычной иронии.

— Лучше, — ответила я, улыбнувшись, хотя внутри что-то слегка сжалось.

— Твоя жизнь как чёртов боевик, — попытался он пошутить, и я не удержалась от короткого смешка, потому что в этом была слишком горькая правда.

— Да, это точно, — согласилась я.

Он помялся, явно подбирая слова, и признался, что не ожидал получить приглашение в гости, тем более от Дилана, и в его голосе скользнула та самая неуверенность, которую я когда-то хорошо знала. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что мы могли бы попытаться снова быть друзьями, что прошлое не обязательно должно навсегда нас разъединять, но он перебил меня, сказав, что ему предложили работу в Англии и что через пару дней он улетает.

Я улыбнулась искренне, без тени обиды, потому что в тот момент действительно радовалась за него.

— Дастин, я правда рада за тебя, — сказала я, и он улыбнулся в ответ, немного грустно, словно прощаясь не только со мной, но и с целой частью своей жизни.

Этот момент прервал Дилан, появившийся рядом так естественно, будто всегда был здесь.

— О чём воркуете? — спросил он с лёгкой улыбкой, устраиваясь рядом и аккуратно усаживая меня к себе на колени, словно забыв обо всех вокруг, и мне стало чуть неловко, но одновременно тепло и спокойно.

Дастин поднял руки в примиряющем жесте и сказал, что улетает в Англию по работе.

— Поздравляю тебя, — ответил Дилан спокойно и искренне, а затем уткнулся носом в мою шею, и по телу тут же пробежали мурашки, потому что в этом простом жесте было столько нежности и защиты, что я вдруг поняла: вот оно, моё настоящее. Не без боли, не без шрамов, но живое, тёплое и настоящее.

Этот вечер действительно мог тянуться бесконечно, растворяясь в голосах, смехе и тихой музыке, когда Джонатан подошёл ко мне и жестом предложил отойти в сторону, подальше от остальных, будто чувствовал, что разговор будет не из тех, которые можно вести на виду. Он выглядел напряжённым, и эта напряжённость была не резкой, а тянущей, как у человека, который слишком долго носит в себе вину и никак не решается её вслух назвать.

— Я даже не знаю, стоит ли просить прощения, — сказал он наконец, не глядя мне в глаза, — за то, что позволил увезти тебя тогда из морга...

В его голосе не было оправданий, только усталость и что-то очень личное, будто он снова и снова прокручивал в голове тот момент, выбирая между правильным и возможным. Я не дала ему договорить, потому что не могла позволить ему снова взвалить на себя то, что давно уже не принадлежало ему одному. Я положила ладонь ему на плечо, легко, почти осторожно, чтобы он понял — я здесь и я жива, и этого уже достаточно.

— Это был мой выбор, — сказала я тихо, но уверенно, — и ты, вообще-то, спас меня. Если бы не ты и твои навыки программиста, если бы не то, что ты увидел и связал всё воедино, я бы до сих пор сидела в том доме и ждала неизвестно чего.

Он хотел что-то ответить, я видела это по тому, как дрогнули его губы, как он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, но вдруг его взгляд застыл, опускаясь ниже, и в следующую секунду глаза его расширились. Этот взгляд я узнала сразу — слишком резкий, слишком испуганный. Я медленно опустила глаза вслед за ним и почувствовала, как внутри всё сжимается.

Кровь.

Тонкая, тёмная, она проступала сквозь светлую ткань платья, расползаясь там, где под ним была рана. Я сглотнула, чувствуя знакомое тянущее жжение, и одновременно — раздражение и усталость от собственного тела, которое, казалось, никак не хотело подчиняться расписанию врачей и обещаниям «всё заживёт».

— Чёрт... — выдохнул Джонатан, почти шёпотом.

— Ничего страшного, — соврала я автоматически, хотя мы оба понимали, что это не совсем так. — Такое иногда бывает.

Я подняла на него взгляд и попыталась улыбнуться, потому что знала: если позволю ему сейчас сказать хоть слово, он снова начнёт винить себя, а мне этого не хотелось. Совсем.

— Мне придётся уйти, — сказала я мягко. — Скажешь гостям, что я устала, хорошо?

Он кивнул, но в его глазах что-то погасло, будто он снова почувствовал себя тем самым человеком, который однажды не смог удержать ситуацию под контролем. Я видела это и всё равно развернулась, потому что иногда забота — это не разговоры, а умение уйти вовремя.

Я направилась к лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тупой, неприятной болью, и только поднявшись в спальню, позволила себе выдохнуть по-настоящему. Платье было безнадёжно испорчено, светлая ткань пропиталась кровью, и это выглядело почти символично, будто напоминание о том, что август, каким бы тёплым он ни был, всё ещё несёт в себе следы выстрела.

Середина августа. Господи, как же быстро летит время.

Я стянула с себя платье и замерла перед зеркалом. Отражение показалось чужим: бледное лицо, чуть потемневшие круги под глазами и бинт, плотно перетягивающий грудь, на котором уже расползалось красное пятно. Я медленно сняла его, стараясь не делать резких движений, и пошла в ванную, чтобы промыть рану, которая по всем правилам должна была уже зажить.

Я включила воду и несколько секунд просто смотрела, как прозрачная струя падает в раковину, прежде чем поднести к ней руки, потому что в этот момент меня накрыло странное, почти детское желание притвориться, что если я замру ещё чуть-чуть, то всё само исчезнет, боль утихнет, кровь остановится, а тело снова станет послушным и целым. Когда вода коснулась кожи, я вздрогнула, потому что она показалась слишком холодной, слишком настоящей, и от этого прикосновения реальность догнала меня окончательно.

Я наклонилась ближе к зеркалу, стараясь не дышать слишком глубоко, и осторожно провела влажной салфеткой по краю раны, чувствуя, как тело тут же реагирует резкой, тянущей болью, которая отдавалась куда-то под лопатку и заставляла сжимать зубы, чтобы не застонать. Кровь выступала снова, медленно, почти лениво, словно рана упрямо напоминала мне, что она никуда не делась, что выстрел — это не прошлое, не воспоминание, а всё ещё часть меня, спрятанная под кожей.

Я поймала себя на том, что шепчу что-то бессвязное, почти молитву, почти уговор, будто обращаясь не к Богу, а к собственному телу, прося его потерпеть ещё немного, дать мне шанс прожить этот вечер, не разрушить его окончательно. Вода шумела, смывая тонкие красные струйки, которые тут же исчезали в сливе, и от этого становилось страшно — так легко, оказывается, исчезает кровь, так легко можно представить, как исчезает жизнь.

Руки дрожали, и я оперлась локтем о край раковины, чтобы не потерять равновесие, потому что в голове снова появилось это знакомое ощущение ватности, будто кто-то выкручивал звук и свет одновременно, оставляя мир глухим и приглушённым. Я закрыла глаза на секунду, вспоминая, как тогда, после выстрела, Дилан держал меня, как повторял моё имя снова и снова, словно боялся, что если перестанет, я исчезну, и от этого воспоминания грудь сжалась сильнее, чем от физической боли.

Я аккуратно промокнула кожу чистым полотенцем, стараясь не задеть рану, и увидела, как бинт, который я только что сняла, лежит рядом, пропитанный кровью, слишком красный для середины августа, слишком чуждый для этого спокойного дома, полного голосов и смеха. Меня накрыла волна усталости, такой глубокой, что захотелось просто сесть на пол и позволить ей утащить меня вниз, но я знала, что не могу себе этого позволить, потому что там, внизу, были люди, которые верили, что со мной всё в порядке.

Я медленно наложила новый бинт, виток за витком, и каждый из них отдавался в теле тупой болью и в голове — мыслями о том, как хрупко всё это выглядит со стороны, как легко поверить в «почти выздоровела», когда на самом деле внутри всё ещё идёт борьба. Закончив, я посмотрела на себя в зеркало и попыталась улыбнуться, но отражение ответило мне уставшим, чуть побледневшим взглядом женщины, которая слишком рано решила, что худшее позади.

Я выключила воду, и тишина в ванной вдруг стала оглушающей, потому что в ней отчётливо прозвучала одна простая, пугающе честная мысль: я не справляюсь одна. Эта мысль не была слабостью, она была признанием, и от этого внутри стало чуть легче и чуть больнее одновременно.

Я вышла из ванной и села на край кровати, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустоту и усталость, и в этой тишине имя Дилана всплыло само собой, как единственное, за что сейчас хотелось ухватиться. Мне не нужен был герой, не нужен был контроль, мне просто нужно было, чтобы он был рядом, чтобы его присутствие напоминало: я жива, я не одна, и даже если боль ещё здесь, она не сильнее нашей любви.

— Можешь, пожалуйста, прийти в спальню.

Я отправила сообщение и почти сразу отложила телефон, потому что экран вдруг стал раздражающе ярким, а в голове снова зазвенело, будто тело напоминало: ты слишком много на себя берёшь, тебе ещё рано делать вид, что всё закончилось. Я накинула халат медленно, осторожно, стараясь не задеть грудь лишним движением, потому что даже лёгкое касание ткани отзывалось тупой, тянущей болью, которая будто расползалась под рёбрами, напоминая о себе с каждым вдохом.

Я села на край кровати, опустив ноги на холодный пол, и на секунду закрыла глаза, потому что внезапно накатила слабость, такая знакомая за последние недели, липкая и упрямая, словно тело требовало плату за каждый прожитый час. Мне не нравилась эта боль, не нравилось то, как она возвращала меня назад, к больничной палате, к запаху антисептика, к ощущению беспомощности, когда ты лежишь и ждёшь, пока за тебя решат, можно ли тебе жить дальше.

В комнате было тихо, слишком тихо для дома, в котором ещё недавно смеялись, разговаривали, спорили, и этот контраст резал по нервам. Я смотрела на дверь, ловя себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку, к каждому шагу в коридоре, потому что сейчас мне было важно не просто его присутствие, а уверенность в том, что он рядом, что я могу позволить себе быть слабой хотя бы здесь, в этих стенах.

Боль в груди усилилась, стала глубже, словно кто-то изнутри медленно сжимал ладонь, и я невольно прижала руку к бинту, ощущая под пальцами тепло, которое пугало сильнее самой боли. В голове всплыли слова врача, предупреждения, рекомендации, все эти «нельзя», которые я так старательно игнорировала, пытаясь быть сильной ради всех, кроме себя.

Дверь тихо открылась, и я даже не сразу подняла голову, потому что узнала его шаги раньше, чем увидела его самого. Дилан вошёл в спальню быстро, но не шумно, будто боялся спугнуть меня, и в тот момент, когда наши взгляды встретились, я поняла, что зря пыталась скрыть что-то, потому что он увидел всё сразу — по моему лицу, по тому, как я сидела, по напряжению в плечах.

— Что случилось? — спросил он тихо, подходя ближе, и в его голосе было столько сдержанной тревоги, что мне стало трудно дышать.

Я хотела ответить спокойно, сказать, что это пустяки, что всё под контролем, но вместо этого просто покачала головой, потому что слова застряли где-то внутри, а горло сжалось. Он сел рядом, осторожно, почти не касаясь, словно давал мне возможность самой решить, насколько близко я готова его подпустить, и это почему-то ранило сильнее всего, потому что мне не хотелось дистанции.

— Мне больно, — сказала я наконец, глядя в пол, потому что боялась увидеть в его глазах тот самый страх, от которого пыталась уберечь его весь вечер. — И... бинт снова промок.

Он выдохнул так тяжело, будто эти слова ударили его физически, и медленно протянул руку, останавливаясь в сантиметре от моей груди, словно спрашивая разрешения без слов. Я кивнула, и в этот момент почувствовала, как внутри что-то отпускает, потому что больше не нужно было держаться.

— Почему ты сразу не сказала? — спросил он, уже снимая халат с моего плеча, аккуратно, предельно бережно, и в его голосе не было упрёка, только боль и усталость.

— Я не хотела... — начала я и запнулась, потому что правда была слишком простой и слишком страшной. — Я не хотела снова видеть, как ты смотришь на меня так, будто я могу умереть.

Он замер, потом медленно наклонился и прижался лбом к моему плечу, осторожно, чтобы не задеть рану, и в этом жесте было столько сдерживаемых эмоций, что у меня защипало глаза.

— Я уже потерял тебя однажды, — сказал он глухо. — Я больше не вынесу, если ты будешь проходить через это одна.

Я закрыла глаза и позволила себе прислониться к нему, чувствуя тепло его тела, его дыхание, его руки, которые держали меня так, будто я была чем-то бесконечно ценным и хрупким одновременно. И впервые за весь вечер боль в груди отступила не потому, что исчезла, а потому, что рядом был он, и этого оказалось достаточно, чтобы я снова смогла дышать.

— Я позвоню нашему врачу, — сказал Дилан так, будто это уже решённый вопрос, и его голос дрогнул лишь на долю секунды, которую он тут же попытался скрыть. — Мы улетим в Швейцарию. Немедленно. То, что твоя рана кровоточит спустя несколько недель, — ненормально, и я не собираюсь делать вид, что это просто мелочь. В Швейцарии тебя вылечат, Дани. Я не позволю этому повториться. Я не позволю снова тебя терять, слышишь?

Он говорил быстро, почти резко, уже тянулся к телефону, как будто промедление могло стоить мне жизни, и в каждом его движении было слишком много напряжения, слишком много подавленного ужаса, который он носил в себе с того самого утра, когда держал меня на земле и умолял не закрывать глаза. Я шагнула ближе и уткнулась лицом ему в грудь, вдохнув его запах — тёплый, родной, смешанный с чем-то таким успокаивающим, что на секунду боль отступила, и я просто позволила себе быть слабой.

— Подожди... — тихо сказала я, сжимая пальцами ткань его футболки, словно если отпущу, он исчезнет. — Я хотела поговорить ещё кое о чём.

Он сразу замер, будто почувствовал, что это важно, и наклонился ко мне, внимательно заглядывая в лицо, уже скользя взглядом по бинту, по моим губам, по глазам, словно проверял, всё ли у меня на месте.

— О чём? — спросил он, и тревога снова вспыхнула в его взгляде.

— Как там Марк? — осторожно произнесла я, будто ступала по тонкому льду.

Дилан нахмурился так резко, что между бровями пролегла знакомая складка.

— Какой Марк? — переспросил он, явно не желая даже мысленно возвращаться туда.

— Марк Леднёв... сын Николая.

В его лице что-то изменилось, словно я назвала имя призрака.

— Не знаю, — сухо ответил он. — Его забрала полиция. И на этом для меня эта история закончена.

Я сильнее сжала край его футболки, чувствуя, как внутри поднимается то самое отчаянное, хрупкое чувство, которое я носила в себе ещё с больницы.

— Я думала об этом... — начала я, делая вдох, потому что слова давались тяжело. — Я думала ещё тогда, когда лежала под капельницей и смотрела в потолок. Может... может, мы сможем забрать его к себе?

Он резко отстранил меня, не грубо, но так, будто ему нужно было пространство, чтобы не взорваться.

— Ты серьёзно? — в его голосе вспыхнул гнев, смешанный со страхом. — Он не котёнок, Даниэлла, чтобы забрать его к себе. Зачем нам под носом копия этого урода? Как тебе это вообще в голову пришло?!

Он вспыхнул мгновенно, встал и шагнул в сторону, провёл рукой по волосам, и я увидела, как дрожат его пальцы, как он сдерживается из последних сил. Я медленно встала и подошла к нему снова, медленно, осторожно, и положила ладонь на его щёку, чувствуя под пальцами тепло и напряжение.

— Посмотри на меня, — попросила я тихо. — Дети не должны расплачиваться за грехи родителей. Никогда. У него больше никого нет, Дилан. Совсем никого.

Он опустил взгляд, стиснул челюсть, и я увидела, как в нём борются ярость и что-то ещё — то самое, что делает его человеком, а не холодной машиной.

— Не говори таких глупых вещей, — произнёс он глухо, но уже не так уверенно. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать такие решения.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как под бинтом снова тянет, и слова вырвались сами, потому что держать их внутри больше не было сил.

— Я не знаю, смогу ли я забеременеть снова, Дилан.

Он резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то почти паническое.

— Что ты такое говоришь?..

— Это правда, — мой голос дрожал, слёзы подступали, но я продолжала, потому что должна была сказать это вслух. — Из‑за того, что к моему сердцу теперь поступает меньше крови, риск выкидыша высокий. Врачи не говорят этого вслух, но я слышала. Я читала. Беременность — это нагрузка, это кровь, это риск. Я, возможно, не смогу подарить тебе ещё одного ребёнка... может, не сейчас, может, не через год. Может, никогда.

Слёзы покатились сами, и я сжала его футболку так, будто держалась за последнюю опору.

— Но этот мальчик... он не виноват, что его отец был ублюдком. Он заслуживает семью. Он заслуживает тепло, заботу, нормальное детство. И мы можем дать ему это. У нас есть дом, у нас есть любовь, у нас есть Летти... и у нас есть сердца, которые умеют любить. Прошу тебя.

Дилан молчал долго. Слишком долго. Потом он медленно подошёл ко мне, обнял, прижав к себе так бережно, будто я была из стекла, и я почувствовала, как его грудь поднимается и опускается слишком часто.

— Я боюсь, — наконец сказал он хрипло. — Я боюсь за тебя. Я боюсь потерять тебя. И я боюсь, что если соглашусь, то не справлюсь, если что-то пойдёт не так.

Я уткнулась лбом ему в плечо.

— Мы справимся, — прошептала я. — Вместе.

Он закрыл глаза, поцеловал меня в макушку и тихо выдохнул, словно сдаваясь не обстоятельствам, а собственной любви.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Мы узнаем, что с мальчиком. И если есть хоть малейший шанс забрать его... мы его не упустим. Но сначала — Швейцария. Потому что без тебя всё остальное не имеет смысла.