Кодекс избранных

Открыв глаза, я сначала не поняла, где нахожусь. Белый потолок, слишком ровный, слишком чистый, без трещин и пятен, будто его стерли вместе с моей памятью. Свет бил в глаза, и от этого хотелось зажмуриться, но веки слушались плохо, словно были налиты свинцом. Я попыталась повернуть голову — не получилось. Попыталась шевельнуть пальцами — ничего. Тело было чужим, тяжелым, как будто меня аккуратно уложили в оболочку, которая больше мне не принадлежала.

— Она пришла в себя, — сказал кто-то сбоку, голос звучал приглушённо, будто я была под водой.

Дом Дилана. Я поняла это не сразу — по запаху. Его дом всегда пах деревом, кофе и чем-то тёплым, безопасным, и именно этот запах ударил сильнее всего, потому что безопасность была ложью. Потому что если я здесь, значит...

Мысль оборвалась, как провод под напряжением.

— Даниэлла, — голос мамы дрогнул, и я почувствовала, как её ладонь сжимает мою, — ты нас слышишь?

Слышу. К сожалению, слышу. Я хотела сказать это вслух, хотела закричать, но губы не разомкнулись. В груди что-то дёрнулось, как если бы сердце попыталось рвануться наружу и ударилось о рёбра.

Рядом появился врач. Мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и слишком спокойными глазами, из тех, кто привык объяснять чужую боль простыми словами.

— Повреждения несерьёзные, — говорил он, глядя не на меня, а куда-то мимо, будто я уже была предметом мебели. — Сильное истощение, стресс, вывих, ушибы. Нервная система дала сбой. Сейчас лучшее, что вы можете сделать, — это лежать и не двигаться.

Лежать.

Это слово ударило сильнее, чем любой из тех ударов в лесу. Лежать — когда моя дочь где-то там. Лежать — когда её уносили у меня на руках чужие люди. Лежать — когда я видела её глаза, полные ужаса, и не смогла дотянуться.

— Лежать... — попыталась я выдохнуть, и вдруг тело отозвалось не словами, а истерикой.

Она вырвалась внезапно, рвано, как будто внутри меня что-то прорвало. Воздух застрял в горле, грудь начала ходить судорожно, слёзы полились сами, горячие, неконтролируемые. Я пыталась приподняться, дернулась всем телом — и тут же поняла, что не могу. Совсем. Как будто меня прибили к этой чёртовой кровати.

— Дани, тише, тише... — мама плакала уже открыто.

— Доченька, успокойся... — голос отца был глухим, надломленным.

Успокоиться.
Как?

Я задыхалась, мир плыл, и в этот момент врач сделал мне укол. Холод разлился по вене, и истерика начала гаснуть, будто кто-то медленно выкручивал громкость моей боли. Я смотрела в потолок, и слёзы продолжали течь, но уже молча.

Мама что-то говорила — что они здесь, что всё будет хорошо, что полиция ищет. Папа говорил о связях, о людях, о том, что они не остановятся. Их слова проходили сквозь меня, не задерживаясь. Они не доходили до сути. До главного.

Где. Моя. Дочь.

Имя застряло где-то внутри, потому что если бы я произнесла его вслух, я бы окончательно сошла с ума. Я видела её перед собой с пугающей чёткостью: розовое платье, косичка, испуганные глаза. Как она тянула ко мне руки. Как я тянулась к ней. Как расстояние между нами становилось бесконечным.

И тут началось самое страшное.

Когда тело перестаёт слушаться, а сознание остаётся слишком ясным, разум начинает идти по кругу. Я снова и снова переживала тот момент, снова слышала крик, снова чувствовала холод в шее. Мне казалось, что если я закрою глаза, я снова окажусь в лесу. Если открою — увижу пустоту.

Я начала смеяться. Тихо. Беззвучно. Потому что это было абсурдно — я жива, а её нет рядом. Потому что мир решил, что так можно.

— Убейте меня, пожалуйста, — прошептала я, не отрывая взгляда от потолка.

Мама всхлипнула. Папа резко отвернулся.

Моя пташка.
Где ты?

Почему никто не говорит её имя? Почему все говорят обо мне — о моём теле, о моих травмах, о моём состоянии, — но не говорят о ней? Как будто если не произносить, она исчезнет окончательно.

В голове начали появляться образы, которые я не могла остановить. Я представляла, как она зовёт меня. Как не понимает, почему я не иду. Как думает, что я её бросила. От этой мысли что-то внутри меня трескалось, ломалось, превращалось в пепел.

Я чувствовала, как разум медленно, почти нежно, начинает ускользать. Как будто безумие — это единственный способ выжить. Потому что оставаться в ясности — значит умереть.

Я лежала, не двигаясь, уставившись в потолок, и внутри меня рождалась одна-единственная мысль, чёткая, страшная и живая:

Я не имею права сломаться.
Не сейчас.
Не пока она там.

И если для этого мне придётся сойти с ума — я сойду.
Но я заберу её обратно.

Три дня.

Когда слова прозвучали вслух, они не сразу сложились во что-то осмысленное. Они будто зависли в воздухе, как пыль в луче света, и только потом начали падать — медленно, тяжело, по одному, разбиваясь внутри меня.

Три
дня.

Я лежала и смотрела в потолок, и он вдруг стал слишком близко, будто прижимался к лицу, давил, не давал дышать. Где-то рядом кто-то говорил — врач, мама, отец, Дилан, — слова текли мимо, скользили, как вода по стеклу. Я слышала звуки, но не смысл. Смысл умер в тот момент, когда я поняла: моя дочь не рядом.

Три дня без меня.

В голове начало стучать. Не как сердце — как молот. Одно и то же:
три дня... три дня... три дня...

Я попыталась вдохнуть глубже, но грудь не расширялась, будто кто-то сел сверху и придавил. Перед глазами снова и снова всплывало её лицо — в лесу, в чужих руках, испуганное, растерянное. Её голос, тонкий, надломленный: «Мама...»

Я дернулась. Тело не послушалось.

И вот тогда внутри что-то треснуло.

Не громко. Тихо. Как стекло, которое долго держали под давлением, а потом просто... перестали.

Когда все вышли, в комнате стало невыносимо тихо. Такая тишина, от которой начинает звенеть в ушах. Я смотрела в одну точку и чувствовала, как мысль за мыслью начинают расползаться, теряя форму.

Она плачет.
Она зовёт меня.
Она думает, что я её бросила.

От этой мысли меня затрясло. Я почувствовала, как по спине ползёт холод, как будто изнутри, под кожей. Медленно, с усилием, я пошевелила пальцами. Сначала один. Потом второй. Это движение далось так, будто я поднимала не руку — плиту.

«Я здесь», — прошептала я, не зная, кому. Потолку? Себе? Ей?

Когда принесли еду, я даже не повернула голову. Марта стояла рядом, неловко, как человек, который не знает, куда деть руки и взгляд. Она кормила меня, а я машинально глотала, не чувствуя вкуса. Суп был тёплым — я знала это только потому, что он не обжигал горло. Всё остальное было пустым.

Её жалость висела в воздухе густо, липко. Хотелось закричать: «Не смотри на меня так!»
Но сил не было даже на ненависть.

Когда дверь за ней закрылась, я осталась одна.

И тогда я села.

Медленно. Через боль. Через головокружение. Мир поплыл, но я удержалась, вцепившись пальцами в простыню. Ноги были исцарапаны, в синяках, чужие, как будто не мои. Я смотрела на них и не чувствовала связи — будто это тело принадлежало кому-то другому, а я просто застряла внутри.

Дверь открылась.

Дилан.

Он выглядел так, будто не спал всё это время. Осунувшийся, с тенью под глазами, с напряжением в плечах, которое не скрывала даже попытка выглядеть спокойным.

— Кудряшка...

Он подошёл быстро, почти рывком, обнял меня, прижал к себе. Я почувствовала его тепло, его запах — и ничего. Абсолютно ничего. Ни боли, ни утешения, ни злости. Пустота.

Когда он понял, что я не отвечаю, он отстранился. Вгляделся в моё лицо — и вздрогнул. Я увидела это движение, едва заметное, но оно было. Что он там увидел? Пустые глаза? Трещину? Отсутствие меня?

Я опустила голову.

— Мою дочь нашли?

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Как будто не мой.

Он вдохнул, медленно, тяжело.

— Нашу дочь продолжают искать. Это люди Леднёва.

Слова легли куда-то вглубь, не вызвав взрыва. Я просто кивнула.

— Вы знаете, где он живёт?

Почему я говорила так спокойно? Почему внутри не было крика? Только странная, холодная ясность, как перед бурей.

— Нет. Он всё это время скрывал. Сейчас ищут всё: дома, связи, счета. Его лицо крутят в новостях. Мы найдём её, Кудряшка.

Я подняла на него глаза.

— Дилан, — сказала я тихо, почти ласково, — если вы её не найдёте... я найду сама.

Он хотел что-то сказать, но не успел.

Внутри меня что-то начало двигаться. Медленно, как тёмная вода подо льдом. Мысли больше не были хаотичными — они выстраивались в цепочку. Холодную. Чёткую.

Я видела лес. Видела руки, которые уносили её. Слышала собственный голос, умоляющий забрать меня вместо неё. И в этом воспоминании больше не было боли — только направление.

Я осталась одна, даже сидя рядом с ним.

И где-то глубоко внутри, там, где раньше жила нежность, материнская теплота и страх потерять, рождалось что-то другое. Осторожное. Остервенелое. Живучее.

Я ещё не сошла с ума.

Но безумие уже стояло рядом.
И терпеливо ждало, пока я поднимусь на ноги.

Я не помню, как долго стояла посреди комнаты после его слов. Время снова поплыло, растянулось, стало вязким, как кровь, застывающая на холодном полу. В голове звенело одно-единственное имя — Арлетта, и от этого звона хотелось выть, биться головой о стены, разрывать себе грудь, лишь бы перестало болеть так, как болит сейчас.

Дилан всегда был рядом.
Всегда.
Слишком рядом.

Я не понимала — зачем. Его присутствие не успокаивало, не лечило, не собирало меня по кускам. Оно давило. Как будто кто-то всё время стоял за спиной и напоминал: ты не справилась. Ты не уберегла. Ты отпустила руку — всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы мир рухнул.

Я сидела на кровати, глядя в одну точку, и только тогда поняла, что уже какое-то время слышу голоса за дверью. Прижалась ухом к холодному дереву, чувствуя, как дрожат колени, хотя я уже стояла.

— ...Кристофа нашли.
— Где?
— Хозяин держит его в подвале.

Слова врезались в сознание не сразу. Они будто ударили о невидимую стену и только потом медленно, мучительно просочились внутрь.

Кристоф.

Моё горло сжалось. Воздуха стало резко мало, будто кто-то накрыл лицо ладонью. Кристоф. Человек, которому я доверила свою дочь. Человек, который открывал нам двери, держал для Арлетты мороженое, поправлял ей ремешок в машине. Человек, рядом с которым я не чувствовала угрозы.

Я распахнула дверь так резко, что охранники вздрогнули, будто я выстрелила.

— Повторите, — сказала я.

Голос был не моим. Пустым. Ледяным. Мёртвым.

Они переглянулись, и в этом коротком, почти незаметном движении было больше правды, чем в любых словах.

— Что повторить, госпожа?.. — осторожно, почти шёпотом.

— Кристоф, — я сделала шаг вперёд, и они невольно отступили, — причастен к похищению?

Слова резали язык. Я уже не спрашивала — я просто обвиняла.

— Г-господин Дилан так думает... — запинаясь, ответил один из них.

Этого было достаточно.

Я захлопнула дверь.

Комната снова осталась со мной наедине, и тишина в ней была оглушающей. Я медленно повернулась — и замерла.

Зеркало.

Я не сразу узнала женщину, которая смотрела на меня оттуда. Худое лицо, заострившиеся скулы, потухшие глаза, в которых не осталось ни света, ни жизни. Кожа бледная, почти серая. Губа разбита. Под глазами тени — не от недосыпа, нет, от боли, которая не уходит ни днём, ни ночью.

Живой труп.

Я сделала шаг ближе, как будто надеялась, что отражение исчезнет, если подойти вплотную. Но оно не исчезло. Оно смотрело на меня — и в его взгляде было что-то страшное. Что-то чужое.

Я медленно стянула с себя ночнушку.

Тело было исполосовано синяками. Живот — огромный, жёлто-фиолетовый, будто меня били снова и снова, целясь именно туда, где когда-то росла моя девочка. Ноги — в ссадинах, царапинах, следах веток и камней. Лодыжка всё ещё ныла, напоминая о себе при каждом движении.

Я провела пальцами по животу — и вдруг резко отдёрнула руку, словно обожглась.

Меня затошнило.

— Ты должен был забрать меня... — прошептала я в пустоту. — Меня. Не её.

Слёзы не шли. Они будто закончились. Осталась только сухая, выжженная боль, которая грызла изнутри.

Я пошла в душ.

Вода была горячей, но я почти не чувствовала её. Она стекала по телу, смывая кровь, грязь, запах леса и ужаса, но не смывала главное — ощущение, что внутри меня что-то треснуло и больше никогда не соберётся обратно. Я стояла, упершись лбом в холодную плитку, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что считаю капли, просто чтобы не думать.

Оделась я быстро. Серые спортивные штаны. Простая футболка. Человек без лица, без жизни, без будущего.

Когда я вышла из ванной, он уже стоял в комнате.

Дилан.

— Ты куда? — спросил он, и в его голосе было напряжение, которое я раньше принимала за заботу.

— Ты держишь Кристофа в подвале, — сказала я спокойно. Слишком спокойно. — Я должна его увидеть.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. И я знала — он видит. Видит, что я больше не та женщина, которую он любил. Видит, что во мне что-то сломалось, и это что-то обозначало опасность.

— Даниэлла... — начал он.

— Не называй меня так, — перебила я. — Не сейчас.

Между нами повисло молчание, тяжёлое, плотное. Потом он молча развернулся и вышел.

Я пошла за ним.

Мы спускались вниз, и каждый шаг отдавался в голове глухим ударом. Сердце билось неровно, будто спотыкалось, а в груди росло странное, пугающее ощущение — не истерики, не паники, а холодной, ясной решимости. Такой, от которой становится страшно даже самому себе.

Подвал встретил меня холодом, который пробирался под кожу, как будто сам дом выдыхал сырость и тьму. Лампы под потолком горели тускло, мигая, и от этого тени на стенах дергались, словно живые. Каждый шаг отдавался в голове гулом, и я шла медленно, прихрамывая, но упрямо, потому что внутри меня больше не было боли — только пустота, звенящая, как стеклянный колокол перед тем, как его разобьют.

Кристоф сидел на стуле, привязанный. Лицо серое, осунувшееся, глаза бегают, как у загнанного зверя. Когда он увидел меня, в его взгляде мелькнуло что-то между облегчением и ужасом. Наверное, он ждал крика. Или слёз. Или истерики. Он не знал, что всё это уже закончилось.

Я остановилась напротив него и просто смотрела. Долго. Так долго, что он начал ерзать, дёргать верёвки, сглатывать слишком часто.

— Даниэлла... — начал он, и голос его дрогнул. — Я могу всё объяснить...

Слова ударили по ушам, как что-то липкое и грязное. Объяснить. Как будто существует объяснение тому, что мою дочь унесли, как вещь. Как будто есть слова, которые могут вернуть мне Арлетту.

Я медленно наклонила голову набок, разглядывая его, будто впервые видела. Человек, которому я доверила самое дорогое. Человек, который должен был быть щитом, а оказался дверью, распахнутой настежь.

— Ты знаешь, — сказала я тихо, почти ласково, и сама удивилась своему голосу, — что самое страшное?

Он замер, уставившись на меня.

— Я больше ничего не чувствую, — продолжила я, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Ни страха. Ни боли. Ни жалости.

Я сделала шаг ближе. Потом ещё один. Где-то сбоку я чувствовала присутствие Дилана, но он будто растворился, стал фоном, шумом, неважным и далёким. В мире остались только я и Кристоф.

— Я... я не хотел... — зашептал он, и в этом шёпоте было столько жалости к себе, что мне вдруг стало... смешно.

Смех вырвался неожиданно — короткий, хриплый. Я сама вздрогнула от него.

— Не хотел? — переспросила я. — А моя дочь хотела?

Он открыл рот, но не успел ничего сказать.

Нож в моей руке появился будто сам собой. Я даже не помнила момента, когда взяла его — тело действовало быстрее мыслей. Я опустилась перед ним на одно колено, и он дёрнулся, когда понял, что происходит.

— Пожалуйста... — выдохнул он, голос сорвался. — Я всё скажу... всё...

Я смотрела на его ногу, как на чужую, как на предмет. И в этот момент что-то внутри меня окончательно сломалось.

Я вонзила нож.

Крик разорвал подвал, ударил о стены, эхом вернулся обратно. Кристоф выгнулся, заорал, его тело задёргалось, дыхание сбилось в хриплый, рваный вой. А я... я почувствовала тепло. Странное, пугающее облегчение. Будто на секунду в груди стало легче дышать.

Я подняла ещё один нож со стола и замахнулась снова, и в этом движении не было сомнений — только ярость и чёрная, липкая радость от его боли.

— Где она?! — закричала я, и мой голос был уже не человеческим. — Где моя дочь?!

Он захлёбывался криками, что-то бормотал, плакал, но слова не доходили до сознания. Я снова подняла руку.

И тогда меня схватили.

Сильные руки обхватили меня сзади, резко дёрнули назад. Нож выпал, со звоном ударился о бетон. Я билась, вырывалась, царапалась, рычала, как дикое животное, и где-то сквозь этот туман услышала голос Дилана.

— Даниэлла! Хватит! Посмотри на меня!

Но я не могла смотреть. Я видела только Кристофа, корчащегося от боли, и эта картина... она пугала и радовала одновременно. От этого осознания стало по-настоящему страшно.

— Отпусти! — кричала я, задыхаясь. — Он знает! Он знает, где она! Дай мне его! ДАЙ!

Дилан прижал меня к себе сильнее, почти болезненно, удерживая, пока силы не начали уходить. Тело вдруг стало тяжёлым, ватным, как будто ярость сгорела, оставив после себя пепел.

Я обмякла у него в руках.

Смех снова подкатил к горлу — тихий, надломленный.

— Видишь... — прошептала я, глядя в пустоту. — Я схожу с ума. Если я её не найду... я не остановлюсь. Никогда.

Дилан молчал. Я чувствовала, как его сердце бьётся слишком быстро, как он дрожит — не от страха за себя, а от страха за меня.

А внутри меня уже не было пути назад. Только одна мысль, повторяющаяся снова и снова, как молитва и проклятие одновременно:

Верните мне мою дочь.

Я вылетела из подвала, будто за мной гналась сама смерть. Воздух в доме показался слишком густым, слишком тёплым, он давил на лёгкие, и каждый вдох отдавался болью где‑то под рёбрами. Дверь в подвал хлопнула о стену, охранники, стоявшие у лестницы, дёрнулись, словно их ударило током, а за моей спиной уже слышались тяжёлые шаги Дилана, быстрые, резкие, наполненные паникой, которую он даже не пытался скрыть.

— Кудряшка, тебе нельзя так носиться! — крикнул он, и в его голосе прорвалась тревога. — У тебя всё ещё больная нога!

Но мне было плевать. Нога горела, тянула, будто в неё воткнули раскалённый крюк, однако боль казалась чем‑то далёким и незначительным по сравнению с тем, что рвало меня изнутри. Я бежала, потому что если бы остановилась хоть на секунду, то просто упала бы и рассыпалась на куски.

— Ты нихрена не делаешь, чтобы найти нашу дочь! — заорала я, не оборачиваясь, и собственный голос показался мне чужим, сорванным, почти звериным.

Он догнал меня у поворота к кухне, схватил за локоть и резко развернул к себе. Мир качнулся, потолок поплыл, и прежде чем я успела оттолкнуть его, он обнял меня, прижал так крепко, что старые синяки отозвались тупой, ноющей болью, а из груди вырвался сдавленный всхлип, который я ненавидела за его слабость.

— Кудряшка, успокойся... — шептал он, уткнувшись мне в волосы, и его дыхание было горячим, неровным. — Он её не тронет. Её ищут. Все ищут.

— Да её уже три дня ищут! — закричала я, вырываясь, и в этот момент что‑то внутри меня окончательно треснуло. Три дня. Три бесконечных, чёртовых дня, в течение которых моя девочка где‑то одна, напуганная, без меня.

Я выскользнула из его рук, почти споткнувшись на больной ноге, и влетела на кухню. Свет там был слишком ярким, резал глаза. Я распахнула ящик и схватила первый попавшийся нож. Холодная рукоять легла в ладонь, и от этого холода по телу пробежала дрожь — странная, почти приятная, потому что она хоть что‑то чувствовала.

— Зачем тебе нож? — выдохнул Дилан, входя следом. Его лицо было серым, взгляд — растерянным. Я никогда не видела его таким: не сильным, не уверенным, а сломанным и отчаянным.

— Я сама найду Леднёва, — сказала я слишком спокойно, и от этого спокойствия стало ещё страшнее.

Он застыл.

Не сделал ни шага, но и не отступил, и в этом было самое страшное — в том, как он смотрел, будто видел перед собой не меня, а катастрофу, которую невозможно остановить словами.

— Дани... — голос у него сорвался, стал ниже, хриплым, как будто он продирался через собственные лёгкие. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я рассмеялась. Коротко. Нервно. Сухо.
Этот смех прозвучал в кухне так чуждо, что мне самой стало холодно.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрела? — спросила я, медленно поднимая нож выше, чувствуя, как металл холодит кожу. — Я три дня смотрю. Три дня я вижу одно и то же. Её лицо. Её руки. Её глаза, Дилан. Она зовёт меня. А ты говоришь — её ищут.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Осторожный. Как к дикому зверю.

— Я ищу её каждую секунду, — сказал он тихо, и в этом «тихо» было больше боли, чем в крике. — Я не сплю. Я не ем. Я поднимаю людей, деньги, связи, ад и рай, если надо. Но если ты сейчас... если ты...

— Если я что? — перебила я, и голос вдруг стал острым, звенящим. — Если я не выдержу? Если я сойду с ума? Так я уже схожу с ума, Дилан. Я уже по ту сторону.

Я сделала шаг назад, потому что он снова двинулся ко мне, и пятка предательски поехала по гладкому полу. Нога, та самая, больная, напомнила о себе вспышкой боли, и мир качнулся, но я удержалась, стиснув зубы.

— Не подходи, — прошептала я, и это был уже не приказ, а мольба, вывернутая наизнанку. — Не мешай мне. Мне нужно идти. Она ждёт.

— Она ждёт, чтобы ты была жива, — выдохнул он. — Она ждёт, чтобы ты не делала этого.

— Ты не знаешь, чего она ждёт! — сорвалась я, и слова полетели, как осколки. — Ты не слышишь её. А я слышу. Каждую ночь. Каждый чёртов вдох.

Он сделал ещё шаг, и теперь между нами было меньше метра. Я чувствовала его тепло, его запах, его присутствие, которое раньше было якорем, а сейчас стало угрозой.

— Отдай нож, — сказал он, и в голосе появилась сталь. Не приказ — просьба на грани отчаяния. — Пожалуйста.

Я качнула головой, и волосы липли к лицу от пота.

— Если ты меня остановишь, — прошептала я, — я всё равно уйду. Даже если ползком. Даже если умру по дороге. Потому что без неё я уже мертва.

Он протянул руку. Медленно. Осторожно.
И именно в этот момент я отступила ещё на шаг.

Нога подвела.

Я поскользнулась — глупо, нелепо, на ровном месте, — и тело дёрнулось вперёд, а рука с ножом инстинктивно сжалась.

Резкая боль вспыхнула мгновенно.

Я даже не сразу поняла, что произошло, пока что-то тёплое не потекло по запястью, сначала медленно, а потом всё быстрее, окрашивая пол в тёмно-красный. Нож выпал из пальцев с глухим звоном.

— Нет... нет, нет, нет... — выдохнула я, глядя на свою руку, как на что-то чужое, и почему-то это показалось почти красивым. Кровь была живой. Настоящей. В отличие от меня.

Дилан оказался рядом в одно мгновение.

— Чёрт! — рявкнул он, подхватывая меня, прижимая мою руку к своей груди, пытаясь остановить кровь. — Чёрт возьми!

Мир начал плыть, стены поплыли вместе с потолком, и шум в ушах стал глухим, будто я уходила под воду.

— Видишь? — прошептала я, слабо усмехаясь. — Я всё равно... ломаюсь.

— Тихо, — сказал он резко, но голос дрожал, выдавая панику. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Слышишь меня?

Он поднял голову и закричал так, что дом будто вздрогнул:

— ВРАЧА! СРОЧНО! СЮДА!

Кровь продолжала течь между его пальцев, капая на пол, а я вдруг подумала, странно спокойно, почти отстранённо:
Если я сейчас исчезну, она подумает, что я её бросила.

Эта мысль была страшнее боли. Страшнее крови. Страшнее всего.