Кодекс избранных

Весь день дом походил на стихийное бедствие: открытые чемоданы, разбросанные вещи, запах свежевыглаженного хлопка и мое собственное, ноющее от тревоги сердце. Я собирала одежду механически — купальники, летние платья, детские панамки, солнцезащитный крем, резинки для волос, — всё летело в чемодан, словно я пыталась с его помощью построить крепость между нашей семьёй и теми тенями, что преследовали нас последние дни.

Мы улетали послезавтра утром, и чем ближе был вылет, тем сильнее сжимало грудь. Я боялась забыть что-то важное, но ещё больше я боялась, что этот отпуск не спасёт нас.

— Мама, я хочу купить для моря новый купальник, — захныкала Арлетта и, как всегда, выбила меня из мыслей ровно в тот момент, когда я готова была скатиться в истерику.

Я обернулась слишком резко.

— Что это за истерики? Попроси спокойно.

Она вскинула на меня огромные, круглые глаза — такие же голубые, как у Дилана, — и моё сердце, уже в сотый раз за день, болезненно дрогнуло.

— Мама... пожалуйста. Давай купим мне новый купальник? — повторила она, уже тише, уже нежнее, и топнула ножкой так внезапно, что я почти рассмеялась. — Ну пожалуйста, — добавила она, специально моргая так, что ресницы взлетали, как крылышки бабочки.

И всё. Меня разложили на атомы.

— Ладно... поехали.

Кристоф сел с нами в машину без единого слова, словно считал само собой разумеющимся, что от шоппинга ребёнка в другом конце города нас тоже надо охранять. Дилан бы наверняка сказал, что так и есть.

Я написала ему сообщение:
«Мы в торговом центре. Покупаем купальник. Не волнуйся.»

Телефон завибрировал через секунду:
«Не отходите от Кристофа. И не выходите наружу одни.»

Я закатила глаза, но в груди было только тёплое, тихое понимание. Он переживал. Он всегда переживал. Слишком сильно.

Пробок почти не было, и через двадцать минут мы уже вошли в прохладный, пахнущий ванилью и пластиком торговый центр.

И дальше всё пошло... как будто кто-то нажал волшебную кнопку «сброс тревоги».

Арлетта бегала от магазина к магазину, выбирая не просто купальник, а модель своей мечты, которую она, разумеется, придумала за пять секунд до входа, и которую невозможно найти ни в одном каталоге. Она прикладывала к себе варианты — полосатые, с русалками, с блёстками, — крутилась перед зеркалом, и я впервые за неделю увидела, как в ней снова появляется свет.

Я держала этот свет обеими руками, боялась, что если моргну, он исчезнет.

И вот — какой-то момент, когда я стояла, прислонившись к витрине, держа в руках крошечный голубой купальник с оборками, который наконец-то ей понравился... я поймала себя на том, что улыбаюсь. Настояще, тепло, не потому что надо поддержать ребёнка, а потому что её смех — это единственное лекарство от моего страха.

А потом всё пошло по катастрофическому сценарию «мама устала, мама беззащитна против распродаж».

— Мама, смотри! Платье!
— Мама, а это тебе подойдёт!
— Мама, тебе нужно выглядеть красиво на море!

И вот уже у меня в руках платье, кофточка, туфли. Я даже не заметила, как Кристоф, этот каменный молчаливый гигант, несёт все наши пакеты так аккуратно, будто это взрывчатка.

Пока мы шли по галерее торгового центра, я ловила редкое чувство лёгкости: Арлетта болтала о море, о песке, о ракушках, показывала мне витрины, хватала меня за руку, и всё вокруг казалось почти... нормальным.

Я любовалась ей — её маленькими пальчиками, что сжимали мою ладонь, её непослушной прядкой, упавшей на лоб, — и думала только об одном: лишь бы этот свет не погас.

Из-за того, что я была слишком счастлива в эту минуту, внутри едва заметно прокатилась больная мысль: так бывает только перед чем-то плохим.

Но я оттолкнула её. Сейчас — нет. Сейчас была моя дочь, новые покупки и редкое ощущение, что мы можем быть просто семьёй.

И где-то на фоне, словно приклеенный невидимый якорь, звучало сообщение от Дилана, которое пришло позже, когда мы уже выходили к парковке:

«Ты уверена, что вам там спокойно? Напиши, когда будете дома, я могу заехать и забрать вас.»

И я, прижимая Арлетту к себе, ответила только одно:
«Мы почти едем. Всё хорошо, не стоит заезжать, я знаю, что перед отъездом у тебя много дел.»

Хотя внутри я знала — мы держимся на нитке.
И эта нитка вот-вот начнёт рваться.

Мы направлялись к выходу, когда позади раздался знакомый, чуть цепкий голос:

— Даниэлла? Вот это встреча.

Я будто споткнулась на ровном месте. Повернулась — и время на секунду растянулось.
Молли.

Русые волосы теперь едва касались шеи, серые глаза — те самые внимательные, оценивающие — смотрели на меня мягче, чем я ожидала. На лице — лёгкая, настоящая улыбка. На животе — большой, уверенный шар, будто она вот-вот родит. Рядом, держась за край её футболки, стояла Амелия — её копия, только с более круглыми глазами.

— Привет, — сказала она спокойно, будто мы виделись вчера, а не пять лет назад. — Ох... это и есть Арлетта? Адам говорил, что она похожа на Дилана, но чтобы настолько... Удивительно. — Она наклонилась к дочке: — Ты ведь учишься в одной группе с Амелией, верно?

Летти кивнула молча — слегка напряжённая. Я это почувствовала — дети мгновенно улавливают энергетику взрослых.

— Мир тесен, — ответила я, пытаясь скрыть лёгкое внутреннее дерганье.

Молли оглядела меня внимательнее и сказала:

— Давай поговорим? Столько времени прошло... мы, вроде как, старые знакомые.

Это прозвучало так нейтрально, что я, к собственному удивлению, кивнула.

Я взглянула на Кристофа:

— Отнеси пакеты в машину. Мы будем в кафе на первом этаже.

Он нахмурился, но подчинился — исчез быстрым шагом.

Мы с Молли устроились за столиком в небольшом кафе, оформленном в пастельных оттенках — рядом шумела детская игровая. Дочки, едва получив разрешение, умчались туда, оставив нас вдвоём. Молли дотронулась до края чашки, словно подбирала слова.

Я заметила, что всё во мне напряглось. Это она почувствовала мгновенно.

— Почему ты так сверлишь меня взглядом? — тихо спросила она.

— Потому что... мы были не подругами, и не приятелями, — ответила я честно. — Ты бывшая девушка моего жениха. Как я ещё должна реагировать?

Молли усмехнулась — мягко, без злобы, даже чуть устало.

— Ох, Даниэлла. Мы были детьми, когда всё это происходило. Реально детьми. И если честно... я бы тоже на себя косо смотрела. Но, может, попробуем хотя бы сейчас без войны? Нам обоим есть, что терять.

Она говорила просто. Без агрессии. И эта искренность сбила меня с толку.

— Как ты жила все эти пять лет? — спросила она. — Дилан... ну... Адам говорил, что его тогда переклинило конкретно. Вся компания ходила по раскаленным углям. Я впервые видела Дилана таким... нестабильным.

Меня кольнуло — и боль, и вина, и что-то вроде странной благодарности за то, что она это признала.

— Я... — начала я, и сама удивилась, как голос дрогнул. — Просто жила. Как умела. С Арлеттой. Учёба, работа, свои демоны.

Она кивнула, будто понимала гораздо больше, чем я ожидала.

Мы немного помолчали. Неприятные воспоминания повисли в воздухе, но между ними появились новые — более взрослые, спокойные.

И тут Молли внезапно сказала, отпивая глоток чая:

— Хочешь знать, почему Дилан переспал со мной в десятом классе?

Я подавилась воздухом.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Не интересно.

— Хм. А я всё равно скажу. У меня тогда были ещё тёмные волосы, и я накрутилась. — Она посмотрела прямо в глаза. — На заметку: он просто поставил меня на колени и отымел. Молча. Никаких поцелуев. Никаких... чувств.

Я моргнула.
Раз.
Два.

— Боже, за что мне эта информация? — выдохнула я.

Молли пожала плечами.

— Чтобы ты не придумывала себе невесть что, — сказала она спокойно.

— Ты правда думаешь, он тогда полез к тебе потому что... со спины мы были похожи?

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно дёрнулось — слишком много лет я пыталась не думать об этом.

— Ага, — сказала она улыбнувшись. — Именно так.

— Но вы же потом встречались два года, — напомнила я, сохраняя остатки спокойствия.

Молли усмехнулась:

— И за эти два года он ни разу не сказал, что любит меня. Ни. Разу. Ты понимаешь? Человек может быть рядом, спать с тобой, да даже жить с тобой — и всё равно не любить. Я ему была... способом занять пустоту. Иногда — привычкой. Иногда — разрядкой. Но не больше.

Она говорила без обиды — просто констатировала факт. И это резало сильнее, чем если бы она кричала.

Я выпрямилась, глядя на неё твёрдо:

— Это больше ничего не значит. Он сделал мне предложение. И в сентябре я стану его женой.

Молли улыбнулась так широко, что я почти не узнала её.

— Вот это другое дело, — сказала она, искренне. — Поздравляю. Я правда рада за вас.

Она кивнула на девочек, носившихся по детской зоне:

— На свадьбу меня пригласите?

Я вздохнула, но внутри что-то вдруг стало легче. Не тепло, не дружелюбие — но тишина. Спокойствие.

— Да, — ответила я. — Пригласим.

Молли улыбнулась, будто это было самое правильное решение.

А я впервые за долгое время почувствовала: прошлое действительно может перестать кусаться. Если ты сама перестанешь ему подставлять руку.

Мы вышли из кафе, я держала Арлетту за руку, а она пыталась унести свой молочный коктейль, хмурясь и шмыгая носом.

— Пойдем, пташка, хватит играть, — сказала я, мягко направляя её к машине. — Скоро домой.

— Мама, можно мороженое? — тихо спросила она, будто опасалась, что я скажу «нет».

— Не сейчас, сладкая, — улыбнулась я, стараясь успокоить её. — Сначала садимся в машину, потом домой — и там уже мороженое.

Арлетта кивнула — вроде бы спокойно, но я заметила, как она сильнее сжала стакан с коктейлем, будто искала в нём опору. Послушно подошла к машине, и мы сели на заднее сиденье: она рядом со мной, я — у двери. В салоне было слишком тихо. Давяще тихо.

Я машинально посмотрела вперёд — туда, где всегда сидел Кристоф. Где должен был сидеть Кристоф.
Пусто.

В груди что-то болезненно щёлкнуло, будто сердце пропустило удар, а потом сорвалось с цепи. Ладони мгновенно вспотели, пальцы похолодели, и ремень безопасности вдруг стал казаться удавкой.

— Поехали, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком ровным для того ада, который начал подниматься внутри.

Машина тронулась.

За окнами медленно тонул день: солнце скользило к горизонту, окрашивая асфальт и деревья в тревожный, почти кроваво-оранжевый цвет. Арлетта делала маленькие глотки коктейля и хмурилась, будто чувствовала — что-то не так.

— Что такое? — спросила я, стараясь дышать ровно, хотя сердце билось уже где-то в горле.

— Я хочу в туалет, — тихо сказала она и посмотрела на меня снизу вверх.

— Потерпи, милая, — ответила я слишком поспешно, слишком резко смягчая тон. — Мы скоро будем дома. И... не пролей, ладно? Платье новое.

Она кивнула.
А я снова посмотрела в окно — и внутри всё оборвалось.

Лес.
Густой, тёмный, непривычно близкий.
Он не должен был быть здесь. Мы всегда ехали другой дорогой — через открытое шоссе, через свет, через людей. А сейчас деревья стояли стеной, давили, сжимали пространство, будто дорога сама вела нас туда, откуда не возвращаются.

Сердце забилось так сильно, что стало больно.

Я медленно подняла взгляд и посмотрела на водителя через зеркало заднего вида. Темноволосый. Очки. Руки уверенно лежат на руле.
Но...
Нет.
Не он.

У нашего водителя был шрам на подбородке. Я видела его сотни раз. Знала наизусть.
А у этого — чистая кожа.

По позвоночнику прошёл ледяной разряд. В ушах зашумело, будто кровь хлынула слишком резко. Я сжала пальцы на ремне безопасности так, что побелели костяшки, и заставила себя не смотреть слишком долго.

«Спокойно. Спокойно. Не сейчас».

Я достала телефон дрожащими пальцами, стараясь, чтобы Арлетта не заметила. Экран едва не выпал из рук. Новости открылись сами.

Пять часов назад: «Компания Леднёва разорилась. Акции обрушились».

Мир словно качнулся.

Леднёв.
Опасный. Мстительный. Тот самый, с кем у Дилана были разногласия. Серьёзные. Кровавые. Те, о которых не говорят вслух.

У меня перехватило дыхание.
Теперь всё встало на свои места — отсутствие Кристофа, другой водитель, лес, который начался слишком рано. Это не ошибка. Не случайность. Это — похищение.

— Мама?.. — голос Арлетты дрогнул. — Что с тобой?

Я резко повернулась к ней, и только сейчас поняла, что задержала дыхание. Заставила себя выдохнуть, натянуть улыбку, которая ощущалась как треснувшая маска.

— Всё хорошо, пташка, — прошептала я и накрыла её ладошку своей. Она была тёплой. Живой. Настоящей. — Просто устала.

Она сжала мои пальцы в ответ — крепко, по-детски доверчиво.
И в этот момент мне стало по-настоящему страшно.

Не за себя.
За неё.

Каждое дерево за окном теперь казалось свидетелем, каждый поворот — ловушкой. Сердце билось безумно, болезненно, и вместе с этим внутри поднималась другая волна — холодная, ясная.

Я поняла.
И приняла.

Если это люди Леднёва — пощады не будет.
И если я сейчас сломаюсь, запаникую, покажу страх — они это почувствуют.

Я наклонилась к Арлетте, прижалась лбом к её виску и прошептала, почти беззвучно:

— Всё будет хорошо. Я с тобой.

И это была не просто попытка её успокоить.
Это была клятва.

Я снова включила телефон, и в тот момент, когда экран загорелся, сердце сорвалось с ритма — билось бешено, глухо, так, будто пыталось проломить грудную клетку. Пальцы не слушались, дрожали так сильно, что я с третьего раза попала по буквам.

«— Дилан. Кристофа в машине нет. Это не наш водитель. Мы едем через лес. Пожалуйста, мне страшно.»

Я нажала «отправить», тут же скинула геолокацию и прижала телефон к груди, будто он мог меня защитить. В голове вспыхнуло всё сразу: Леднёв, его разорившаяся компания, его ненависть, его грязные методы. Всё встало на свои места с ужасающей ясностью, и от этого стало по-настоящему страшно.
Это не случайность. Это не ошибка. Нас забрали.

Адреналин ударил в виски, дыхание сбилось, а в ушах зашумело так, что я едва слышала собственный голос. Я потянула Арлетту к себе, почти спрятала её в своих руках и протянула коктейль, молясь, чтобы она пила, чтобы молчала, чтобы дала мне время.

— Мама, я хочу в туалет... — прошептала она, и этот шёпот резанул сильнее крика.

— Летти, солнышко, потерпи чуть-чуть, — сказала я, и сама не узнала свой голос: он дрожал, ломался, но я заставила себя улыбнуться. — Мы почти дома.

Но я уже знала — дома точно не будет.

Я подняла глаза и встретилась с взглядом водителя в зеркале. Чужие глаза. Холодные. Равнодушные. И ни следа Кристофа. Ни его плеч, ни его привычного движения руки на руле.
В груди что-то оборвалось.

— Остановите здесь, — сказала я, и голос вдруг стал твёрдым, почти чужим. — Моей дочери срочно нужно в туалет.

— Тут немного осталось... — начал он, и этого хватило.

— Моя дочь сейчас сходит прямо на сиденье. Вы меня поняли?— сорвалась я, и во мне проснулся зверь.

Он затормозил.

Я выскочила первой, подхватила Арлетту на руки, прижала к себе так крепко, будто могла врастить её в собственное тело. И именно тогда я увидела вторую машину — тёмную, тонированную, медленно остановившуюся позади.
Всё внутри похолодело, но мы продолжили путь до ближайших кустов, скрываясь за ними.

Люди или охрана Леднёва.

— Пташка, слушай меня, — прошептала я ей в ухо, губами касаясь её волос. — Мы играем в игру. Ты молчишь — и мы выигрываем. Хорошо?

Она кивнула. Доверчиво. Слишком доверчиво.

Я побежала.

Лес рвал кожу, ветки били по лицу, корни цеплялись за ноги, но я не чувствовала боли — только страх и одну-единственную мысль: не отдам. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат все. Арлетта была лёгкой, но я ощущала каждый её вздох, каждую дрожь, и это придавало сил.

— Мам... — прошептала она.

— Я здесь, — выдохнула я. — Я с тобой. Я умру, но тебя не отдам.

Шаги. Сзади. Ближе.

Я споткнулась, упала, перекатилась, успев прикрыть её собой. Боль вспыхнула в ноге ослепляющей вспышкой — лодыжка словно взорвалась изнутри.

— Ты цела? — выдохнула я, почти не дыша.

— Да... — всхлипнула она.

Я поднялась. Через боль. Через хруст в суставе. Через слёзы.
И повела её к оврагу.

— Пташка, прятки, — шептала я, усаживая её под поваленное дерево. — Ты здесь. Я сейчас вернусь. Обещаю.

— Мама, не уходи... — её голос разорвал мне сердце.

— Папа нас найдёт, — соврала я, потому что правда была страшнее. — Я люблю тебя. Молчи. Пожалуйста.

Я побежала в другую сторону намеренно, почти демонстративно, заставляя себя шуметь: ломала сухие ветки, сбивала листву плечами, спотыкалась нарочно, чтобы они слышали, чтобы шли за мной, а не туда, где осталась моя девочка. Лёгкие горели, воздух резал горло, а сердце билось так бешено, что я боялась — его услышат раньше шагов.

— Вон она! — прорезал лес чужой голос, грубый, уверенный, слишком близко.

Я ускорилась, хотя нога уже не слушалась, и каждый шаг отдавался вспышкой боли, будто кость трескалась заново. Перед глазами плыло, деревья сливались в тёмные пятна, но я продолжала бежать, потому что за спиной была не просто опасность — там была смерть, если они повернут обратно.

Меня сбили резко, без крика, без предупреждения: сильный удар в спину, воздух вышибло из лёгких, мир перевернулся, и я с глухим звуком врезалась в землю. В глазах вспыхнули искры, рот наполнился вкусом крови и сырой земли. Я попыталась вдохнуть — не получилось. Будто кто-то сжал грудную клетку железными тисками.

— Тварь... — услышала я сквозь звон в ушах.

Я не знаю, откуда во мне взялись силы, но пальцы нащупали палку — тяжёлую, влажную, с обломанным концом, и я ударила, не целясь, вложив в этот удар всё: страх, ярость, отчаяние. Раздался крик, злой, удивлённый.

— Сука!

Меня перевернули рывком. Перед глазами мелькнули лица — тёмные, резкие, чужие. Один был высокий, с коротко стриженными волосами и шрамом у виска, другой — плотный, с тяжёлой челюстью и холодными глазами, в которых не было ни капли сомнения. От них пахло металлом, потом и чем-то ещё, чужим, опасным.

Дуло пистолета упёрлось мне в лоб. Холодное. Реальное.

— Где девочка? — спросил тот, что держал оружие, медленно, с расстановкой, будто смакуя каждое слово.

В этот момент страх сменился чем-то другим — животным, первобытным. Материнским.

— Заберите меня! — сорвалось с губ, голос был хриплым, сорванным, но я кричала. — Меня! Я здесь! Она ни при чём, слышите?! Умоляю, возьмите меня, делайте что хотите, только не её!

Ответом был удар. Ногой. В живот.

Мир взорвался болью. Казалось, органы внутри сделали кульбит, сместились, разорвались. Меня согнуло пополам, я захлебнулась воздухом, которого не было, и на мгновение подумала, что сейчас просто умру — здесь, на холодной земле, в этом лесу.

— Где. Твоя. Дочь, — повторил он, наклоняясь ближе, и я увидела его глаза — пустые, как дно колодца.

— Горите... — прошептала я сквозь боль, сквозь слёзы, и, собрав последние силы, плюнула ему в лицо. — В аду...

Меня снова ударили, уже куда-то в рёбра, и я услышала хруст — не знаю, ветки или себя.

— Эй! — раздался другой голос, резкий. — Подожди.

Секунда. Одна-единственная, в которой лес будто замер.

— Я нашёл девочку.

Эти слова убили тишину.

Мир остановился.

Я повернула голову, хотя это стоило нечеловеческих усилий, и увидела её. Мою пташку. В чужих руках. Маленькую, испуганную, с растрёпанной косичкой и огромными, полными ужаса глазами. Она смотрела только на меня.

— Мама... — прошептала она, и этот шёпот был громче любого крика.

— Нет! — закричала я, рвясь вперёд, ползя, цепляясь пальцами за землю, за траву, за воздух. — Пожалуйста! Я здесь! Заберите меня! Я прошу вас! Я умоляю! Только не её!

Меня удержали, прижали к земле, и я почувствовала укол в шею — острый, холодный, будто лёд вошёл под кожу. Тело сразу стало тяжёлым, непослушным, мир начал плыть, растекаться тьмой по краям.

— Заберите меня... — шептала я, уже почти не чувствуя губ. — Только не её... пожалуйста...

Рука тянулась к ней даже тогда, когда сознание проваливалось, даже когда лес исчезал, потому что я знала: пока я дышу — я не закончила бороться.

Сознание уходило медленно, мучительно, будто кто-то гасил свет не одним щелчком, а выкручивал лампочку, заставляя смотреть, как тьма подбирается сантиметр за сантиметром.

Я лежала на земле, лицом в мокрой листве, чувствуя вкус железа во рту и мерзкий холод, растекающийся от шеи вниз. Тело больше не слушалось, пальцы не сжимались, ноги не существовали, но глаза... глаза всё ещё были открыты.

И я видела.

Видела, как один из них — высокий, широкоплечий, в чёрной куртке, с жестоким, совершенно пустым лицом — держал мою Арлетту на руках, будто она была вещью. Не ребёнком. Не живым, тёплым существом. Вещью.

Она плакала. Тихо, задыхаясь, как плачут дети, когда уже нет сил кричать. Её растрепанная косичка, розовые пальчики судорожно сжимали чужую куртку.

— Мама... — снова. Едва слышно. Как последний крик о помощи.

Во мне что-то оборвалось.

Я попыталась закричать — грудь дёрнулась, рот открылся, но из него вырвался только хрип. Я пыталась ползти, царапая землю, ломая ногти о корни, но тело было предателем. Оно просто лежало. Просто позволяло.

«Встань. ВСТАНЬ. Это твой ребёнок».

Сердце билось так бешено, что я была уверена — оно сейчас разорвёт рёбра изнутри. В ушах стоял гул, мир дрожал, расплывался, но я всё равно смотрела. Потому что если закрою глаза — она исчезнет.

— Всё, — бросил кто-то. — Поехали.

Я видела, как они разворачиваются. Как уносят её. Как она оглядывается через плечо, выискивая меня взглядом, и не находит.

И тогда она закричала по-настоящему.

— МАМА!

Этот крик разорвал меня изнутри. Не сердце — душу. Меня словно вывернули наизнанку, оставив внутри только пустоту и дикую, животную боль.

— Я здесь... — прошептала я в землю, в грязь, в пустоту. — Я здесь... я не ушла... я с тобой...

Но она уже была далеко. Её шаги, её плач, её дыхание — всё растворялось в лесу.

Я осталась одна.

Совсем.

Лес снова стал тихим. Слишком тихим. Птицы молчали. Даже ветер будто остановился, чтобы не слышать, как внутри меня что-то окончательно ломается.

Сознание плыло, но мысли становились острыми, болезненно ясными.

«Я не спасла её».

Нет. Нет. Нет.

Я начала смеяться. Тихо. Сломанно. Смех выходил сам, без моего согласия, перемешиваясь со слезами. Голова моталась из стороны в сторону.

— Это не конец... — бормотала я, глядя в пустоту. — Это не конец, слышишь?.. Я приду. Я найду. Я вырву тебя у них зубами, если придётся...

Перед глазами вспыхивали обрывки: её первый шаг, её ладошка в моей руке, её сонное «мам», её смех. Всё это накрывало волной, от которой невозможно было вдохнуть.

Тьма подбиралась ближе.

Последнее, что я почувствовала, — не холод. Не боль.

Я почувствовала ярость.

Чистую, чёрную, бездонную.

Такую, с которой не умирают.

С такой — возвращаются.

И забирают своё.