44.1 Ведьма из леса.
Понедельник пролетел незаметно, наполнившись рабочими звонками и сладким предвкушением Таиланда. После работы мы забрали Арлетту и поехали ужинать в уютный итальянский ресторан. Летти безумно понравилось спагетти. Я просто умилялась, смотря на то, как Дилан с серьезным видом, как будто от этого зависела судьба мира, разрезает ей курицу, которая и так была мелкая. Он был таким внимательным, таким идеальным отцом, что сердце моё сжималось от любви и вины за все пропущенные годы.
Этой ночью мы остались у него. Стеклянный дом был холодным, но его кровать была нашим собственным, горячим островом. Не успели мы погрузиться в мир воссоединения, как послышался плач.
— Можно лечь с вами? — Сказала дочка, появившись в дверном проеме.
Я только села верхом на Дилана, и его руки уже исследовали мою спину под ночной сорочкой. Я благодарила судьбу, что на мне была хоть какая-то одежда, и я быстро откатилась в сторону, чувствуя, как наша накалённая страсть остывает за секунду.
— Конечно, милая, — Ответила я с напускной бодростью, хотя внутри было тяжелое разочарование.
Она легла между нами, свернувшись калачиком. Ей все снятся кошмары. Почему так резко? Она никогда не была настолько тревожной. Я прижимала её к себе, чувствуя её мелкую дрожь. Может, стоит показать её психологу? Вся эта неразбериха с переездами, новые дома, новые мужчины в моей жизни...
Может, она чувствует, как я теряю контроль?
В утро вторника, пока Дилан разговаривал с подрядчиками, я быстро заехала домой, чтобы переодеться в свежую одежду. Мне нужно было поговорить с тем, кто видел Летти в течение всех этих дней постоянно.
Я решила поговорить с Кристофом. Я хотела узнать, не замечал ли он ничего странного в её поведении за последние недели, когда я была занята собственными драмами. И в целом, я хотела узнать человека, охраняющего мою дочь, поближе. Он слишком близок к нашей семье, чтобы быть просто охранником.
Я застала Кристофа на обычном месте — он стоял у машины, изучая что-то в своём планшете, но его взгляд всегда был направлен на вход в дом. Он был безупречно собран.
— Кристоф, у тебя есть минутка, — Сказала я, подойдя к нему.
Он мгновенно заблокировал планшет и повернулся, его высокий, сильный силуэт казался единственной гарантией безопасности в этом мире.
— Да, Даниэлла. Слушаю вас.
— Я хочу спросить о Летти. Последние две ночи ей снятся кошмары. Она очень напугана. Вы замечали что-то странное в её поведении за последнее время? Что-то, кроме обычной детской капризности?
Кристоф нахмурился, и это было самым ярким проявлением эмоций, которое я когда-либо в нем видела. Он подумал секунду.
— Да, Даниэлла. Несколько дней назад, на прошлой неделе, она стала заметно более замкнутой и задумчивой. Она меньше играет и часто молчит. Но есть кое-что еще...
Он перешел на более низкий тон.
— Когда мы гуляли в городском парке, а потом у дома, я заметил, что она постоянно смотрела в одну и ту же сторону — в сторону леса или ряда деревьев. Она будто бы видела там что-то, чего не видно мне. Она смотрела с таким напряжением, как если бы ждала, что оттуда кто-то выйдет. Это было не просто детское любопытство. Это было настороженное ожидание.
Мои пальцы сжались в кулаки. Лес. Избушка ведьмы. Прямо как в её кошмарах.
— Она говорила что-то об этом? — Спросила я, едва двигая губами.
— Нет. Только если я пытался заговорить о чем-то светлом, она буквально закрывалась. Она ведет себя так, будто чувствует что-то или находится под постоянным наблюдением. Это не похоже на страх от мультика. Это похоже на реакцию на угрозу, но я периодически обхожу ту территорию и ничего не замечаю.
Я понимала: мой мир снова катится в пропасть, и теперь в эту пропасть смотрит и мой ребенок. Николай Леднёв был не просто пойман, он был ранен. А раненый зверь самый опасный.
— Спасибо, Кристоф, — Сказала я. — Будьте предельно внимательны. И я предупрежу Дилана. Отныне мы её не оставляем одну ни на минуту.
Я ждала весь день. На работе я не могла сосредоточиться, видя вместо отчетов темный лес и испуганные глаза дочери. Утром, когда мы прощались, Летти необычно крепко держала меня за руку.
В тот момент, когда я услышала рассказ Кристофа, что-то во мне изменилось. Прошла глупая обида на Дилана, ушла эйфория от отпуска. Остался только чистый, звенящий материнский инстинкт.
После садика, уже этим вечером, когда мы вернулись домой, я отвела Летти в её комнату. Я убрала все игрушки, села напротив дочери на низкий пуфик и взяла её маленькие ручки в свои. Её пальцы были холодными.
— Летти, пташка моя, расскажи маме, что тебя тревожит? — Я говорила тихо, но с убеждением. — Маме можно рассказать абсолютно всё. Ты напугана, я вижу. Кто такая ведьма? Она настоящая?
Летти опустила глаза, рассматривая подол своего платья. Она кусала нижнюю губу, и я чувствовала, как ей трудно говорить.
— Она... она не летает, как в мультике, — Наконец прошептала она. — Она просто смотрит.
— Смотрит? Откуда?
— Из леса. И иногда из окна. Она очень холодная, мама. И у неё нет глаз. Они просто чёрные.
Я вздрогнула, дрожь прошла по моему телу.
— Что она хочет, милая? Расскажи мне.
Летти подняла на меня свои огромные, испуганные глаза.
— Она говорит, что ты не должна быть с папой Диланом. Она говорит, что мы должны уехать. А если мы не уедем, она сначала тебя заберет, а потом меня похитит в темную пещеру и сделает своей дочкой.
Меня бросило в жар. Уехать. Дилан. Похищение. Всё, что снилось дочери, было напрямую связано с нами, откуда ребёнок мог это взять?! Это были не сны, а угрозы, которые кто-то ей озвучил. Но когда?
— Кто говорит, Летти? Кто говорит тебе это?
Дочка покачала головой, снова закрываясь.
— Она везде, мама. Я её чувствую. Когда я смотрю на деревья. Ты обещала, что мы улетим на море, туда, где нет деревьев и нет её. Пожалуйста. Быстрее.
Я обняла Летти так крепко, что ей стало трудно дышать, и этот физический контакт был нужен мне не меньше, чем ей. Моя голова работала с ужасающей ясностью. Это не просто мультик. Это психологическая атака. Кто-то говорил с моей дочерью, используя точно те же ключевые слова, чтобы разрушить нашу семью: уехать, разлучить с папой Диланом.
— Тише, пташка, тише, — Шептала я, целуя её макушку. — Ты абсолютно права. Мы должны уехать. Мы уедем. Скоро. И теперь ты будешь спать только со мной. Никакая ведьма не сможет пробраться через мамины объятия. Слышишь? Никогда.
Я подняла её, несмотря на её возраст, и понесла к кровати. Её маленькое тело было напряжено от ужаса. Я уложила её, усадила рядом самого большого плюшевого медведя и закрыла окно шторой, хотя на улице светили фонари.
— Закрой глазки, милая. А я сейчас быстро напишу одному очень сильному волшебнику, который нас защитит, хорошо?
Как только она закрыла глаза и её дыхание стало ровнее, я выскользнула из комнаты и вылетела в гостиную.
Дрожащими пальцами я набрала Дилана. Звонок сорвался сразу.
— Что такое? — Его голос был тревожным, он знал, что я не позвоню просто так.
— Это не сны, Дилан. Это он. Леднёв. Кто-то говорил с Летти — кто-то ей угрожал. Она боится, что мы будем вместе, боится, что ведьма съест меня и похитит её. Она говорит, что ведьма смотрит из леса. Кристоф это подтвердил.
Наступила глухая, тяжелая пауза. Я слышала только его тяжелое дыхание на другом конце провода. Эмоциональность мгновенно ушла, осталась только холодная, чистая ярость.
— Я заеду к тебе сейчас, Дани, — Его голос был низким и опасным. — Собирай самое необходимое. Арлетта останется в моем доме под моей охраной. И я подниму на уши всё, что у меня есть. Он перешёл красную черту. Теперь я остановлюсь, только когда он будет гнить в тюрьме.
Я улыбнулась в трубку — так мягко, будто улыбка могла спрятать весь тот шторм, что поднялся у меня под кожей.
— Не стоит приезжать, Дилан... у папы охрана не хуже твоей. Отдохни, хорошо? Я завтра не выйду на работу, так что увидимся вечером. И я буду писать тебе весь день, обещаю. Договорились?
На той стороне раздалось недовольное, тяжёлое ворчание — знакомое, низкое, раздражённое. Такое, от которого у меня всегда дрожали колени, но сейчас дрожали не они, а сердце.
— Хорошо... — произнёс он слишком медленно, будто пытался сдержать себя. — Но выходите из дома только с охраной. Ясно?
— Ясно.
Я завершила звонок, хотя он держал линию ещё две секунды — будто хотел что-то сказать, но проглотил слова, спрятал их в темноте между вдохом и выдохом.
Я тихо вошла в комнату. Тепло, что исходило от ночника, казалось хрупким, как будто одно резкое движение — и оно погаснет. Летти лежала, свернувшись в крошечный комочек, и её дыхание было рваным, будто она даже во сне пытается спрятаться.
Я выключила свет — и тьма мягко обняла нас, не пугая, а укрывая. Я легла рядом, подтянув её к себе, словно могла телом заслонить весь мир. И когда её маленькая ладонь нащупала мою, я чуть не расплакалась.
Она единственная у меня на этой планете. Единственная причина, по которой я продолжаю дышать, бороться, не срываться, даже когда земля под ногами превращается в зыбкое, опасное болото.
Я прижала её к груди, чувствуя, как её сердце стучит чаще моего, будто боится, что я исчезну. Она шевельнулась, тихонько вдохнула, будто узнала меня в темноте.
И в этот момент — в этой хрупкой ночи, между страхом и материнской яростью — я поняла, что ради неё готова на всё. Я переживу любую войну. Я пережгу всех ведьм в её лесах. Я сломаю весь мир, если он придёт за моим ребёнком.
Потому что пока она спит в моих руках... я жива. И буду жива столько, сколько потребуется, чтобы защитить её.
Всегда.
Сон тянул меня в себя, как холодная воронка, и я даже не поняла, в какой момент перестала дышать. Все вокруг было серым, влажным, пропитанным сыростью и страхом. Подвал. Настоящий, древний, будто вырезанный из земли руками чудовища. Каменные стены сочились влагой, по ним струйками стекала вода. Воздух был настолько холодным, что каждый вдох обжигал легкие, а пальцы не слушались — они дрожали сами по себе, как у человека, который давно перестал надеяться.
Я медленно поднялась на ноги, чувствуя, как одежда липнет к телу. Это место пахло плесенью и смертью. Время здесь не текло — оно висело, как тяжелая, черная пелена. Я не знала, сколько нахожусь тут — минуты, часы, недели? Казалось, что я живу в этом аду целую вечность.
И тогда я услышала шаги. Медленные. Тяжелые. Уверенные.
Шаги человека, который знал: ему никто не сможет помешать.
Я бросилась к прутьям, вцепившись в них так, что металл больно впился в ладони. Пальцы сразу заскользили от сырости. Сердце билось так, будто пытаясь пробить клетку грудной клетки и убежать отсюда.
Когда он появился, у меня перехватило дыхание.
Леднёв.
И в его руках — Летти.
Моя девочка. Моя малышка. Мой воздух. Моя жизнь.
Она была одета в то самое розовое платье, которое я купила ей на прошлой неделе. Платье, в котором она смеялась так громко, что у меня звенели уши. Платье, в котором она крутилась перед зеркалом, прижимая медведя к груди.
А теперь она висела на его руках, как кукла. Испуганная. Маленькая. Затихшая.
— Верни мне... мою дочь... — голос дрожал, ломался, падал, как будто его били молотком. — Пожалуйста.
Но он лишь улыбнулся. Медленно. Хищно. Улыбкой человека, который наслаждается каждым мгновением чужого ужаса.
Он сунул руку в карман и достал нож. Блестящее, узкое, ледяное лезвие отражало тусклый свет, будто радовалось предстоящей работе.
— Скажи маме пока, принцесса, — произнёс он почти ласково.
Летти подняла взгляд. Эти огромные, голубые, до смешного родные глаза посмотрели прямо на меня — и я увидела в них не детский страх.
Я увидела в них прощание.
— НЕТ! — закричала я, сорвав голос, ударяя по прутьям так, что ломала ногти.
Но мои крики не принадлежали мне. Они застревали в горле, превращались в хрип, исчезали в каменном воздухе.
Леднёв поднял нож — и лезвие легло ей на шею.
— ПРЕКРАТИ! НЕЕЕЕТ! ЛЕТТИ! — мои руки раздирали металл, кожу, всё, до чего дотягивались, но это было бессмысленно.
Одно движение.
Одно.
Лезвие прорезало её кожу. Тонкой, изящной, беззащитной шейки.
Капля крови упала ему на пальцы.
А потом потекла. Медленно, затем быстрее, затем ручейком.
Моё дыхание пропало. Мир рухнул. Ноги подкосились, и я упала, ударилась коленями о каменный пол, но даже боли не почувствовала — внутри всё умерло.
Её маленькое тело обмякло в его руках.
И он... засмеялся.
Громко. Грязно. Так мерзко, что эта мерзость прилипла к моим костям.
— НЕТ! — это был уже не крик, не звук — это было разорванное на части сердце, которое пыталось вырваться наружу.
Он развернулся и понёс её куда-то в темноту, и я тянула руку, царапая воздух, умоляя этот сон закончиться, жизнь закончиться, всё закончиться...
И вдруг темнота распалась.
Я рывком села в кровати.
Дыхание сбивалось, как будто меня били в грудь. Слезы текли по щекам, будто разрезая кожу. Всё тело трясло. Ноги были холодными, как лёд.
Я смотрела по сторонам, не веря глазам — моя комната, ночник, светлые стены... и рядом, в кроватке, свернувшись калачиком, спала Летти.
Живая.
Тёплая.
Моя.
Она сопела, обнимая Мишку так крепко, будто он был щитом от всех бед.
Я закрыла лицо руками и зарыдала. Беззвучно. С надрывом. С той болью, которая приходит только тогда, когда в тебе ломают что-то священное.
Это всего лишь сон... всего лишь сон... Но его вкус, этот липкий страх, эта кровь — всё казалось настоящим.
Я легла рядом, не отрывая взгляда от её крохотных плечиков, и прижала её к себе, так осторожно, словно боялась сломать.
Она чуть вздохнула и положила ладошку мне на грудь.
Я не сомкнула глаз до утра.
Пока не убедилась сотни раз, что её грудка поднимается.
Что её сердце бьётся.
Что она здесь.
Что она — моя.
Что я её никогда больше не отпущу.