44. Признание в любви.
Даниэлла
Свет бил по глазам с беспощадной яростью. Моя голова была тяжелым, пульсирующим камнем, и я чувствовала, что любое движение приведет к неминуемой смерти. Это была не просто похмелье, а настоящая химическая атака.
Я лежала на огромной, невероятно мягкой кровати, зарывшись в шелковые простыни. На мне было лишь что-то мягкое, пахнущее Диланом и свежим порошком.
Я медленно пошевелилась. Рядом спал он. Дилан.
Он лежал на спине, руки раскинуты, мощная татуированная грудь спокойно вздымалась. На его лице было умиротворение, которое он редко показывал бодрствуя. Он выглядел таким спокойным, словно не он всю ночь боролся с демонами.
Я ощупала себя. На мне была его футболка, свободная и огромная. Под ней ничего не было. Ни трусиков, ни лифчика. Я сглотнула, и сухость во рту была невыносимой.
Мне что-то подмешали. Я была в этом уверена. Конечно, не лично мне, ведь я просто брала текилу у официантов.
Я помнила, что горело всё тело, потом я кажется заснула, а потом...
Потом я встала и пошла к Дилану в душ. В холодный душ. Голая. Вот дура. Сама сделала какое-то тупое правило, сама и нарушила. Больная.
Мы переспали с ним. В душе. Я чувствовала, как холодный кафель обжигал мою спину, и как он, огромный и яростный, вбивался в моё тело, прижимая меня к стене. Воспоминание было настолько ярким, что я задохнулась.
Я рассматривала каждую черточку его лица. Грубая челюсть, которую он так напрягал вчера, маленькая родинка на щеке. О, боже, я же лезла к нему в машине. Я раздевалась на скорости 120 километров в час.
Я не могла обвинять Дилана в том, что он воспользовался мной. Это было бы абсолютно глупо. Сама к нему голая зашла, сама его спровоцировала, сама попросила еще одного ребенка.
Я проиграла. Со всех фронтов. Все нарушено. И самое страшное: мое тело не чувствовало сожаления. Только ужасную, удушающую жажду воды и повторения.
Голова пульсировала так, что любой громкий звук казался выстрелом. Я медленно скатилась с кровати, как неудачный колобок, стараясь не разбудить его. Я заметила свою майку, смятую и мокрую, брошенную в углу. Нет, потом.
Джинсы лежали на тумбочке, и я нашла трусики. Быстро надев их и джинсы, я тихо вышла из комнаты. Мне нужно было попить срочно.
По чертовски длинной винтовой лестнице я еле спустилась вниз. Ноги дрожали, словно я только что вышла с ринга. Чертова алкашка и наркоманка. Я больше не дотронусь до спиртного. Перехожу на соки.
Кухня встретила меня приятным запахом свежего кофе и блинов. Домработница, женщина средних лет, кружила у плиты, но, увидев меня, перевела взгляд на меня и улыбнулась. Её улыбка была теплой и одобрительной.
— Мы с вами не успели познакомиться, я Марта, — Сказала она, вытирая руки.
— Приятно познакомиться, я Даниэлла.
— Будущая хозяйка этого дома, — Кивнула Марта, как будто себе. — Господин рассказывал о вас.
Пропустив её утверждение мимо ушей, я открыла холодильник и, взяв бутылку воды, выпила залпом половину.
О боже. Живот забурлил, и я поняла, что сделала ошибку. Прижав руки ко рту, я рванула в туалет. Согнулась пополам.
Никогда. Я больше не буду пить.
Опорожнив всё, что у меня было в желудке, я умыла лицо и прополоскала рот. Вышла из туалета. За столом уже сидел Дилан, в простой серой футболке и спортивных штанах. Совершенно собранный.
Увидев меня, он посмотрел с каким-то сочувствием? Или, может, это была насмешка, скрытая под вежливостью?
Я села напротив него. Есть не хотелось, но я стала ковырять ложкой йогурт, чтобы занять руки.
— Как самочувствие? — Спросил он, и его голос был мягче, чем я ожидала.
— Пойдет, — Промычала я куда-то вниз, в йогурт.
Я изнасиловала его вчера. Технически, я была нападающей, а он был в состоянии эффекта, когда я зашла к нему в душ. Мне было безумно стыдно смотреть в его глаза. Я просила сделать братика Арлетте, под влиянием каких-то веществ. Это ужас.
Я сидела, уставившись в йогурт, словно он был ответом на все мои моральные дилеммы. Моя рука дрожала, и ложка была совершенно непослушной. Я зачерпнула немного йогурта и промахнулась, отправив жирную каплю прямо на чистую белую футболку Дилана.
Он слегка наклонил голову и посмотрел сначала на пятно, потом на меня. Без злости, но с отчетливым блеском в глазах.
— Ты вчера была гораздо точнее, кудряшка, — Тихо заметил он, и я поняла, что он говорит не о йогурте.
Моё лицо вспыхнуло так, что жар превзошел вчерашнюю текилу.
— Я... я сейчас всё вытру, — Промямлила я, и схватила соседнюю салфетку, двигаясь слишком быстро.
В этот момент, спасая Дилана от моей неловкости, но уничтожая меня окончательно, вмешалась Марта. Она поставила на стол корзинку со свежими фруктами.
— Господин Дилан, я понимаю, что выходные нужны, чтобы расслабляться, — Начала она с участливо-строгим тоном. — Но мы живем в стеклянном доме, и даже в три часа ночи слышно, как по ванной комнате разносится... э-э... очень громкая радость. Я боялась, что кто-то упал в душ с таким криком. Надеюсь, вы не поранились?
Я замерла. Мой мозг перестал переваривать пищу и начал переваривать меня.
Дилан закрыл лицо рукой, пытаясь скрыть улыбку, которая дрожала на его губах.
— Всё в порядке, Марта, — Хрипло ответил он. — Это был несчастный случай с холодной водой. Даниэлла очень громко удивилась.
— Очень, господин. Очень, — Подтвердила Марта, сияя добродушием. — Я сделала дополнительный крепкий кофе. Чтобы не удивляться так громко.
Я почувствовала, что мне срочно нужно взять лопату и зарыться под кухонный остров. Но вместо этого я просто уронить голову на стол, прижав щёки к холодному мрамору.
— Я закрываю окна на замки, — Пробормотала я в столешницу. — И покупаю затычки для ушей Марте.
Дилан громко отсмеялся в кулак, потом положил руку мне на затылок и заставил поднять голову с мрамора. Мои глаза были закрыты от стыда и света.
— Хватит притворяться страусом, кудряшка, — Сказал он, и его голос все еще дрожал от сдерживаемого веселья. — Тебе нужно позавтракать. И я кое-что должен тебе отдать.
— Что? Наручники? Или счет за разбитые об мою спину кафельные плитки? — Пробормотала я, наконец, открыв глаза.
— Нет, мой собственный подарок, за то, что я так быстро закончил бой, — Он приподнял бровь. — Я же обещал дома подарок. Я никогда не забываю о своих обещаниях.
Он встал и ушел из кухни, оставив меня в совершенном недоумении. Подарок? После всего этого безумия? Может, он подарит мне ключи от сейфа, где лежит пистолет, и я смогу застрелиться?
Марта, как настоящий участник греческого хора, подбодрила меня:
— Ох, господин Дилан всегда помнит о деталях!
Дилан вернулся через минуту. В руке у него была не коробка с бриллиантами, а огромная упаковка из строительного магазина.
Он поставил её перед моей тарелкой с йогуртом. Это был набор высокоэффективной самоклеящейся звукоизолирующей пены.
— Вот, — Сказал он с серьезным видом. — Я понял, что главная проблема нашего дома — это звукоизоляция. После того, как мы поедем забирать Летти, мы обклеим нашу спальню. Марта будет спокойна.
Я уставилась на толстый серый пенопласт. Я ожидала страсти, обручального кольца или хотя бы воды, а получила стройматериалы.
— Ты мне подарил... пену? — Прошептала я.
— Звукопоглощающую пену класса А, — Поправил он, гордясь своей практичностью. — Она идет бонусом к братику для принцессы, которого ты заказала.
Марта подошла и восхищенно погладила упаковку.
— Какой заботливый господин! Теперь я буду спать спокойно!
Я спрятала лицо в ладонях еще раз. Стыд сменился диким, неудержимым смехом. Этот человек был невозможен. Он разрушил правило, занялся со мной любовью в душе, а утром подарил мне изоляцию, чтобы никто не слышал следующий раз. Гений контроля.
— А теперь о настоящем подарке, — Сказал Дилан, наконец, разгладив морщинку на своей футболке. Его глаза стали темными и серьёзными. — Пойдем.
Я подняла на него взгляд. Значит, не это было подарком? Значит, нас ждет что-то, кроме строительных материалов? Надежда смешалась с настороженностью.
Мы поднялись еще на один пролет, на третий этаж, где было только две комнаты, отделенные огромным пространством. Он остановился перед левой дверью. В воздухе повисло напряжение.
Дилан открыл дверь, и я замерла. Это была огромная, светлая студия, вся окруженная зеркалами. Пол был покрыт деревом. И прямо посередине зала, на блестящем подиуме, стоял металлический шест.
— Что это? — Спросила я, и в моём голосе прозвучала отвращение. Фу. Меня тошнит от одного его вида. Мне это напомнило самые худшие воспоминания, когда всякие толстопузы хотели стянуть с меня лифчик.
Дилан подошел ко мне сзади, его тепло окутало меня сразу. Он наклонился, и я почувствовала его горячее дыхание на своей коже, несмотря на футболку.
— Танцевать ты будешь только для меня, — Шепнул он мне на ухо, и это был приказ, оставшийся после нашей ночи в душе. Всё его владение мной содержалось в этой фразе.
Он отстранился, довольный моей реакцией и моим шоком, но не давая мне времени возразить.
— Это только аперитив. Комната для разрядки. А теперь о настоящем подарке. Пойдем.
Он схватил мою руку и повел меня к противоположной двери. Мой мозг метался между стыдом, отвращением к шесту и абсолютной уверенностью, что сейчас он сделает что-то, что окончательно изменит нашу жизнь.
Дилан повел меня к правой двери и толкнул её внутрь. Я зашла и просто застыла на пороге.
Комната для рисования ударила в меня, как волна света, воздуха и воспоминаний — не резкая, а тёплая, медленно поднимающаяся из глубины и обволакивающая дыхание так, что горло стало узким. Огромное окно открывало вид на холм, свет проливался на новые мольберты, на аккуратно разложенные наборы угля, красок, пастели; аромат свежего дерева и льняного масла ударил в нос — и всё, я провалилась.
Я не рисовала пять лет.
Пять лет я не позволяла рукам касаться бумаги, потому что каждый штрих был для меня им. И каждый чистый лист напоминал о его спине, его плечах, о том последнем обнажённом портрете, который я прятала как преступление.
Одинокая, горячая, беспощадно честная слеза скатилась по щеке. Он помнил. Он всё ещё помнил меня той, которая держала в руках уголь, а не оружие для самозащиты, которой я стала. Он вернул мне то, что я потеряла вместе с ним.
Я повернулась — резко, будто бы кто-то позвал, — и увидела его лицо: растерянность смыла всю его холодность. Он застыл, губы приоткрылись, будто он хотел спросить, но не знал, имеет ли право.
У меня не было ни сарказма, ни щитов, ни сил. Я шагнула к нему, обняла за шею, прижалась так близко, что слышала его стук сердца, и поцеловала.
Это был тихий, почти молитвенный поцелуй. Не требовательный, не властный — нет, наоборот, отдающий, открытый, честный до боли. Поцелуй, которым я признала то, от чего убегала полжизни.
Он замер — на долю секунды — а затем обнял меня так, будто боялся, что если отпустит, то я снова исчезну. И в тот момент, когда его руки сомкнулись на моей спине, внутри меня оборвалось.
Я всегда его любила. Всегда. Даже в те моменты, когда он смешивал меня с грязью и уезжал к Молли, в те моменты, когда просто ушёл у того озера не обернувшись. И все эти годы я просто играла в храбрость.
Слёзы смешались с теплом его кожи; я углубила поцелуй, позволив правде выйти наружу.
И только когда воздуха стало совсем мало, я медленно отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза — те самые голубые глаза, которые я вижу с шестого класса; глаза, от которых бегала пять лет, но которые меня всё равно настигли.
Он смотрел на меня так, будто боялся моргнуть.
— Ты... — начал он, голос дрогнул.
Я сделала вдох, и мир стал тихим, почти неподвижным.
«Неужели я полюбила его?» — мелькнуло где-то в глубине сознания.
«Да кого я обманываю? Я всегда его любила».
— Мне кажется... я люблю тебя, — прошептала я едва слышно, но так искренне, будто каждое слово было вырвано из самого сердца.
— Что? — он не поверил, не мог поверить; его глаза распахнулись шире, ярче.
Я подняла руку, провела по его щеке, по знакомой линии скулы, и почувствовала, что улыбаюсь — тихо, почти печально.
— Я люблю тебя, — сказала вслух, медленно, чётко, так, будто признавалась себе перед зеркалом, а не мужчине, который сломал и собрал меня заново.
Его взгляд потемнел, в нём вспыхнуло что-то глубокое — изумление, облегчение, жадность и боль в одном. Он прижал меня к себе резко, так, что у меня перехватило дыхание.
— Я люблю тебя, кудряшка, — выдохнул он в мои волосы; голос был хриплым, почти надломленным. — С того дня, как ты ушла. Я думал, что ненавижу, а просто сходил с ума без тебя. Мы наконец больше не играем.
Он поднял моё лицо, посмотрел так внимательно, будто искал доказательства в моей коже, в моём дыхании, в моей дрожи. И поцеловал — медленно, нежно, впервые не требуя, а обещая.
Когда он отстранился, его ладони легли на мои щеки. Голубые глаза, когда-то холодные, сияли тёплым, почти домашним светом.
— Хватит этих раздельных жизней, Дани. Ты переезжаешь. Все твои вещи, вещи Летти — всё сюда.
Я рассмеялась сквозь слёзы — легко, свободно.
— Хорошо. Но после отпуска. Я хочу, чтобы Летти приехала уже в новый дом, без коробок и шума перфоратора.
Он улыбнулся — настоящей, редкой улыбкой.
— Договорились, моя хитрая кудряшка. Ты всё равно уже здесь.
А потом наклонился, чмокнул меня в нос, и это движение, такое домашнее, сбило дыхание сильнее любого поцелуя.
— И ещё, — он внезапно сделал серьёзное лицо. — Нам нужно купить Марте хороший сертификат в СПА. У неё чуткий слух. Очень чуткий.
Я прыснула от смеха.
Я оглядела студию. Мольберт. Уголь. Свет.
Жизнь.
Возвращённая мне снова.
— Знаешь, что я хочу нарисовать первым? — спросила я, беря его за руку.
Он вдруг подозрительно приподнял бровь:
— Новый шест?
— Нет, — улыбнулась я. — Тебя. Обнажённым. Новый портрет. Новая эпоха.
Он замер на мгновение, а потом его глаза вспыхнули тем самым огнём — любящим, притяжным, властным.
— После завтрака, — сказал он, наклоняясь к моим губам. — Я слишком голоден, чтобы быть шедевром прямо сейчас.
И когда он поцеловал меня — мягко, уверенно, как мужчина, который больше ничего не скрывает, — я поняла: я действительно дома.
Выходной пролетел стремительно, словно мы потеряли ощущение времени среди холстов и поцелуев. Весь день я рисовала Дилана. Он позировал мне с напускной серьёзностью, постоянно подшучивая над моими «творческими страданиями», но неподвижно сидел часами.
Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, я, он и Летти пошли гулять в соседний парк. Дилан легко подхватил дочь на плечи, а я шла рядом, чувствуя себя невероятно обычной и счастливой.
Именно этим же вечером я узнала, что Грейс и Рид снова живут вместе. Грейс прислала мне голосовое сообщение с восторженным рассказом о том, как Рид вернулся с цветами и устроил ей «сцену завоевания». Мой палец нажимал на кнопку «удалить», но я не могла не улыбнуться — это была их норма, их собственный хаос.
Дилан, услышав эту новость, только покачал головой.
— Две пороховые бочки, — Прокомментировал он. — Хорошо, что наша драма закончилась изоляционной пеной, а не разводом.
Он даже остался у нас на ужин. Он кормил Летти смешными историями о боксе, а я наблюдала за ними, осознавая, что мой мир, еще вчера стоявший на грани провала, наконец, обрел прочный фундамент. Это был идеальный конец самому сумасшедшему выходному в моей жизни.
Время отъезда Дилана было самым тяжелым моментом вечера. Он стоял у двери, и его глаза обещали нечто большее, чем просто утренний заезд за мной.
Он так приник ко мне губами, что я точно потеряла голову. Это был долгий, томный поцелуй, наполненный сдержанной страстью и предвкушением. Отпуск казался теперь не просто отдыхом, а началом настоящей, законной жизни вместе.
Я так жду этот отпуск! Билеты уже были куплены. В пятницу утром вылет. Я так жду этого момента. Лучший отель в Таиланде, теплое море. Песок под ногами. Рядом он. Боже. Я как влюбленная дурочка.
Уже лежа в постели, разбирая мысли о грядущем счастье, я получила сообщение.
Он прислал мне свою фотографию. Он лежит в постели, без футболки, мокрые после душа волосы растрепаны, а рядом на подушке приклеена моя фотография, вырезанная из какой то бумаги. Ужас. Но я заулыбалась, чувствуя его нелепую, детскую потребность во мне.
— Доброй ночи, — Написала я.
— Уже через пять дней мы будем просыпаться вместе, — Ответил он.
Я закатила глаза.
— Тебе завтра рано на работу.
— Я заеду к тебе утром? Вместе приедем на работу.
— Ладно.
Я вышла из чата. Но что-то заставило меня тыкнуть в соцсеть. Давно там не было.
Первая новость. Жирными, пугающими буквами.
НИКОЛАЯ ЛЕДНЁВА ПОЙМАЛИ НА ТАЙНЫХ МАХИНАЦИЯХ, СЕЙЧАС ИДУТ ЖЕСТКИЕ ПРОВЕРКИ.
Пальцы похолодели, я резко села в кровати. Неужели это постарался Дилан? Он говорил, что Лёднёв заплатит. Но так быстро?
Не успела я надумать что-то еще, как дверь в мою комнату тихо открылась.
— Мама, можно поспать с тобой? — Пролепетала сонная пташка.
— Конечно, — Я распахнула для неё одеяло. Она легла рядом со мной. Какая-то она холодная.
— Мама, мне страшно.
Я напряглась, мгновенно забыв и о Дилане, и о Лёднёве.
— Почему тебе страшно?
— Мне снятся страшные сны.
— Что именно тебе снится?
— Как будто злая ведьма летит за мной и похищает в свою избушку, и, съедает тебя...
Я выдохнула. С трудом, выдавливая слова.
— Летти, я говорила тебе, не смотреть мультик про чародеек.
— Я больше не смотрела, — Уверяла она меня.
Я прижала её маленькое тельце к себе и зажала в своих объятиях. Её страх был таким настоящим.
— Спи, пташка моя, скоро мы улетим на море и все наладится. Там ведьм нет, только солнце и песок.