Кодекс избранных

Мы ехали молча, и ярость Дилана чувствовалась кожей, потому что он держал руль слишком крепко, а его челюсть была сжата. Вскоре он припарковался у одного из самых популярных и дорогих ювелирных магазинов в Бостоне, и моё лицо не сходило недовольство, хотя я прекрасно понимала, что именно он собрался здесь сделать.

Он выключил двигатель, и тишина салона снова обрушилась на нас.

— Выходи, кудряшка, — приказал он, и его голос был глухим.

Он придержал мне дверь, и я почувствовала себя некомфортно в таком дорогом, глянцевом месте, еще и в этом чертовом закрытом платье-водолазке, которое скрывало все, что он хотел видеть. Я оглядывала пространство вокруг себя: стеклянные витрины, мягкий свет, который заставлял бриллианты сиять, словно маленькие звезды.

Пока я изучала интерьер, к Дилану подошла продавец-консультант. Она была безупречна: длинные ноги, платиновые волосы и глаза, которые буквально светились охотничьим азартом. Я сразу почувствовала в ней соперницу. Она думала, что никто не видел, как перед тем, как подойти к нему, она расстегнула верхнюю пуговицу своей шелковой блузки, увеличивая декольте. Я просто наблюдала за этим, чувствуя, как в груди нарастает недовольство.

— Вам что-то подсказать? — Прощебетала та, и её голос был приторно сладким, нацеленным только на Дилана.

Я вскинула бровь, но Дилан, к моему удивлению, даже не обращал на нее никакого внимания. Он смотрел на полку с разными кольцами, игнорируя её соблазнительный декольте.

— Кольца для помолвки, — ответил он коротко, его взгляд был прикован к витрине.

Хотя у той был размер третьей груди, пока мой еле до второго тянул, и это было еще одним поводом для моей внезапной, иррациональной ревности. Я медленно подошла к нему, встав так, чтобы моё плечо касалось его руки, и это было моё тихое, собственническое заявление. Но моё недовольство тут же исчезло, когда я увидела весь ассортимент колец.

— Вау, — прошептала я, оглядывая коллекцию. — Какие разные кольца.

Они были потрясающими: классика, авангард, одиночные камни, усыпанные бриллиантами. И я поняла, что сейчас Дилан, пытаясь компенсировать мою «щечку» и «нет секса», собирался купить мне половину этого магазина.

Продавец, поняв, что шанса завоевать Дилана нету, мгновенно сменила тактику, превратившись из соблазнительницы в идеально профессионального консультанта. Она начала четко и педантично показывать все кольца, перечисляя караты, огранку и чистоту.

Я же демонстративно отстранилась. Я доверилась выбору Дилана, потому что мне было абсолютно без разницы, что будет сиять на моём пальце пару месяцев, пока я не смогу от него избавиться. Пусть сам мучается выбором. Это было частью моего наказания.

Я прошлась вдоль других полок, чувствуя, как мерцание бриллиантов и золота давит на глаза. Здесь было много разных украшений: ожерелья, серьги, от которых Грейс, увидев их, точно бы упала в обморок от восторга.

Мне же было как-то всё равно. Я не ценитель украшений. Всю свою сознательную жизнь я предпочитала свободу и независимость, а не блеск, который приковывает. И пока я стояла у витрины с сапфирами, чувствуя, как холодный блеск камней отражается в моих глазах, я невольно поймала взгляд Дилана в отражении.

Он смотрел на меня. Не на кольца, не на продавца, а на моё равнодушное лицо. И я видела, что моё безразличие ранило его сильнее, чем любой отказ от поцелуя. Его челюсть напряглась, потому что он понял: он не может купить мою любовь или моё желание.

Наконец, он махнул рукой, указывая на витрину.

— Вот это. И это, — сказал он, и его голос был резким.

Продавец просияла. Он выбрал не одно кольцо. Он выбрал самое большое, классическое с одиночным камнем, и второе — дорожку из бриллиантов. Он явно решил, что количеством возьмёт то, что не смог взять страстью.

Я усмехнулась. Кажется, его мучения только начинались.

Продавец с почтительной готовностью достала кольца. Дилан не дал мне ни секунды на раздумья, ибо для него это была не покупка, а объявление войны. Он взял мою левую руку, и его пальцы, горячие и сильные, сжали мою ладонь. Сначала он надел дорожку, а затем, сверху, то самое, самое крупное, с одиночным камнем. Камень сверкнул, словно предупреждая: Ты теперь занята.

Это был не вопрос и не предложение — это был захват. Символ, который кричал всему миру, что я его, и что все мои правила бессмысленны. И я не была против? В этот момент, когда два кольца ослепительно блеснули на моем пальце, я почувствовала странное, дикое удовлетворение.

Я подняла взгляд на его серьезные, голубые глаза, которые сейчас были темнее, чем океан перед штормом. В них читалось всё: собственность, ярость, голод, и, под всем этим, любовь, которая граничила с одержимостью.

Я улыбнулась. Опасно. Медленно. А мне нравилось выбивать его из равновесия, потому что его страдание было моей валютой. Он хотел поцеловать меня, и я видела, как его губы дрогнули, как у человека, только что пережившего пытку.

Он наклонился, его дыхание опалило мои губы, и он ждал. Ждал моей капитуляции, ждал, что я нарушу свое чертово правило.
Но я этого не сделала.

Я легко, почти невесомо, положила ладонь ему на подбородок и оттолкнула его голову ровно на один дюйм.

— Правило, Дилан, — прошептала я, и мой голос был как лед, скользящий по его огню. — Ниже пупка не трогаем. А губы... это привилегия. И сегодня ты ее уже потратил на прощальный чмок.

Я видела, как его глаза потемнели до черноты, и как его скулы сжались так, что я почти услышала скрип зубов. Его рука на моей талии, которую он успел положить, чтобы притянуть меня, стала жесткой, как сталь. Он был на грани того, чтобы разорвать меня прямо здесь, но сдержался. Мои кольца блестели на его фоне, как насмешка, потому что они не давали ему права.

Держись, Дани, — подумала я с торжеством. — Он еще потерпит.

Пока он оплачивал эту астрономическую сумму, я всё-таки довольно смотрела на свою руку. Как красиво... два кольца, одно классическое, второе как бандаж — так вообще никто не носит, но кого это волнует, когда это дело рук Дилана?

Я вышла из магазина, чувствуя себя странно счастливой, и тут же, под ярким светом дня, заметила, что похожее, но брутальное кольцо было и на его руке. Он тоже принял эти условия. Он тоже хотел заявить о своем праве. Я взяла его руку, и начала рассматривать наши кольца под солнцем. Это было безумно красиво.

Я не удержалась, и Дилан, поглощенный своими мыслями, не ожидал этого. Я встала на носочки и чмокнула его в щеку — быстро, как вспышка, нарушая своё же собственное правило, потому что была благодарна за его жест.

Он резко повернулся, его глаза вспыхнули, готовые превратить этот чмок в полноценный захват, но я уже отстранилась.

— Нужно подать заявление в загс? — спросила я, пытаясь вернуть разговор в рамки бюрократии, потому что там было безопаснее.

— Уже подал, — ответил он, и в его голосе прозвучало самодовольство. — Когда будем радовать наших родителей?

Я посмотрела куда-то в сторону. Солнце палило, и водолазка под платьем явно была лишней. Кому я делала только хуже? Себе, конечно. Я поняла, что с родителями не смогу провернуть ту же схему, что и с Диланом.

— Может, после отдыха уже? — Предложила я, отчаянно ища отсрочки.

Он усмехнулся, и это был самый жестокий смешок, что я слышала за день.

— А они не заметят кольцо на твоем пальце, Дани? — Спросил он, указывая на сверкающий камень, который горел ярче солнца.

— Чёрт, — выдохнула я, понимая, что этот бриллиант только что разрушил мой план молчаливого, тайного "невеста-мучения". Он всегда был на два шага впереди.

Я посмотрела на него щенячьими глазами, мастерски включив своё самое невинное выражение лица.

— Могу ли я уйти с работы раньше? — Прошептала я, и мой голос был полон мольбы.

Он сжал челюсть, сражаясь со своей гордостью и моим внезапным очарованием.

— На сколько раньше? — Спросил он, и его тон был настороженным, потому что он явно ждал подвоха.

Я посмотрела время на телефоне. Было четыре. Работа заканчивалась в семь.

— Нуууу, на три часа? — Протянула я, чувствуя, как его напряжение нарастает.

— И чем ты хочешь заняться эти три часа? — Его голубые глаза потемнели, и я поняла, что он уже начал рисовать в голове очень горячие сценарии, и это было именно то, что мне было нужно.

— Я придумала кое-что интересное, — протянула я, и провела ладонью по его твердой груди, задержавшись ровно на секунду дольше, чем дозволено. — Так можно?

Его дыхание сбилось. Он схватил мою руку, прижимая её к себе.

— Конечно. Поедем ко мне? — Его голос стал низким, хриплым и полным обещаний.

— Спасибо, — сладким голосом ответила я.

Я тут же отстранилась от него, высвободив свою руку. На прощание я легко помахала ему ладонью. Он думал, что я сдалась, что я наконец-то сломала свои чертовы правила. Но нет. Я просто подумала, что поеду к Грейс пораньше, купив по пути самое большое ведро мороженого и бутылку самого дорогого вина.

— До завтра, Вронский! — Крикнула я, уже изрядно убежав от него, и победно завернув за угол.

Надо было просто видеть его лицо. На его лице был такой облом, такое недовольство, такая острая, физическая фрустрация, что я расхохоталась в голос. Это было лучше любого оргазма. Он был моим страдающим, мучающимся женихом. И я наслаждалась каждой секундой.

Я, всё ещё смеясь, вызвала такси. Пока ждала, невольно любовалась кольцами на руке: их холодный, яркий блеск выглядел абсурдно дорогим на фоне грязного тротуара Бостона, но это была моя маленькая победа. Каждый раз, когда я смотрела на них, я видела искаженное, злобное лицо Вронского, и это стоило любых денег.

Добравшись до супермаркета, я взяла всё, что нужно для экстренной «терапии после расставания»: самое большое ведро клубничного мороженого, несколько плиток тёмного шоколада и, конечно, бутылку самого дорогого красного вина, чтобы забыть и Рида, и Кэптана, и Дилана.

Спустя полчаса я уже стояла у двери в их с Ридом квартиру. Я подняла руку, чтобы постучать, и что-то подсказало мне: Рид там больше не живёт. Это было не ощущение, а знание, потому что Грейс никогда бы не стала плакать так горько, если бы у них оставалась хоть надежда.

Я постучала.

Дверь открыла Грейс. Она была в розовой пижаме, её платиновые волосы были небрежно собраны в пучок на макушке, а лицо, полностью лишённое макияжа, было уставшим и опухшим. Она выглядела так, как будто спала последние двенадцать часов, но все равно не отдохнула.

— Меня отпустили пораньше с работы, — сказала я, приподняв пакет, из которого торчало горлышко бутылки.

Она пропустила меня в квартиру, и я сразу же, на инстинктивном уровне, отметила отсутствие обуви Рида у двери и его черных курток, которые всегда висели на вешалке. Правда, не живёт здесь больше. Квартира казалась слишком тихой, слишком пустой.

Из-за чего же они так ссорятся? Их любовь была такой же яростной и всепоглощающей, как и моя с Диланом. Ладно, захочет — сама расскажет. А пока моя задача — дать ей возможность не думать.

Я, ощущая себя заботливой хозяйкой, которой я никогда не была, тут же начала хозяйничать на кухне. Я достала доску, ножи и начала быстро нарезать продукты для салата, превращая кухонный остров в наш маленький, безопасный хаос. Грейс села за этот остров, подперев голову рукой, и наблюдала за мной, словно я была героем какого-то скучного, но необходимого шоу.

Её голубо-серые глаза, наконец, сфокусировались не на её боли, а на моей руке, которая мелькала перед ней.

— Дани... — прошептала она, и её голос был полон замешательства. — Что это? Твой палец.

Я сначала подумала, что ей будет неприятно слушать все это сейчас, когда она только рассталась со своим парнем, но Грейс, наоборот, казалось, мгновенно отвлеклась от своей драмы, погружаясь с головой в мою. Ей нужна была чужая катастрофа, чтобы забыть о своей.

Заметив это, я решила: к черту тайны. Я рассказала ей абсолютно все, не упуская деталей. Про его шантаж, про русскую рулетку, в которую мы играли, про его признание в любви и про первую встречу с Летти. Я говорила о том, как он сводит меня с ума, как я его ненавижу и как я наслаждаюсь тем, что не даю ему себя поцеловать.

Всё это время я нарезала салаты, и не забывала подливать Грейс вино, так же, как и себе. Золотые прядки в её волосах исчезли, оставив идеально платиновый цвет, который сейчас контрастировал с её опухшими глазами.

— И самое главное, — вспомнила я, разливая очередную порцию. — В эту субботу Дилан опять выйдет на ринг. Там будет весь его мир.

Грейс отставила бокал, и в её глазах, наконец, появился живой огонь.

— Пошли с нами, — внезапно предложила я. — Найдем качка. Тебе нужен срочный, полный обрыв связи с реальностью.

Грейс залпом выпила бокал, и звук был резким и решительным.

— Хорошая идея. Мне нужен кто-то, кто не будет говорить о «времени» и «работе». Мне нужна страсть, Дани.

Мы обе расхохотались, и это был горький, но освобождающий смех. Наше горе было отложено. Нас ждал бокс и новые неприятности.

Мы обосновались за большим кухонным столом, попивая остатки вина и поедая приготовленную мною курицу и салат. Атмосфера была уютной, но под этой видимостью комфорта скрывалась напряженная, нервная энергия. Наконец, когда уровень вина снизился, мы начали просто сплетничать, и Грейс, наконец, решилась рассказать о своих отношениях с Ридом.

— Дани, я постоянно чувствую себя виноватой, — прошептала она, вращая бокал с вином. — Я не понимаю, что Рид хочет. Мне нравится наш секс, он потрясающий, но вся эта недосказанность, эти его уходы... Он будто остывает ко мне... и мне не нравится это чувство, когда я не знаю, где я стою.

— А вы уже ссорились так сильно, как сейчас? — Спросила я, анализируя ситуацию, как Дилан анализирует отчёты.

— Да, буквально в позапрошлом месяце. Ему не понравилось, что я приревновала его, и он тогда тоже из дома ушел, на неделю, — Её голос дрогнул. — Где жил он тогда? Я не знаю, и он не сказал.

— Ты думаешь, он тебе изменяет? — Вопрос был прямым, ибо я не любила ходить вокруг да около.

Она подняла свои голубовато-серые глаза на меня. Мне всегда нравилось её лицо. Она была похожа на дорогую куклу: вроде волосы светлые, глаза светлые, а брови и ресницы темные, создавая поразительный контраст. Фигура у неё была отпадная: она была ниже меня, но зато грудь и задница у неё были отличные. Почему она решила убиваться по Риду, который заставляет её чувствовать себя виноватой?

— Я... я не знаю, — прошептала она, и в её глазах была такая беспомощность, что мне захотелось немедленно позвонить Дилану, чтобы он устроил Риду показательную порку. — Но мне страшно.

Я тут же протянула руку через стол и крепко сжала ее ладонь, чувствуя, как дрожат ее тонкие пальцы.

— Не бойся, — сказала я, стараясь придать голосу всю свою жесткость, которой я научилась у Дилана. — Если он тебе изменяет, ты должна знать это. Потому что нет ничего хуже, чем жить в неизвестности. И если он уходит из дома, когда ты его ревнуешь, это не потому, что он устал от драмы. Это потому, что он не хочет, чтобы ты знала, где он находится.

Я говорила это, потому что чувствовала похожий тип манипуляции: мужчины из нашего круга используют дистанцию, чтобы усилить своё влияние.

— И перестань чувствовать себя виноватой, — продолжила я, наполняя её бокал до краев. — Виноват здесь только он, если заставляет тебя сомневаться.

Грейс кивнула, но слёзы снова выступили на глазах.

— Я просто... я не хочу верить, что он такой же, как мой отец. Что он лжёт, потому что ему так удобнее.

— Нам нужно перестать об этом думать, пока ты не сломаешься, — резко заявила я, отодвигая тарелку. — Мы едем в эту субботу. Мы одеваемся так, чтобы все эти боксеры потеряли дар речи. Мы пьем и веселимся. И мы покажем Риду, конечно, если он там будет, что ты не собираешься сидеть дома и страдать.

— Ты думаешь, это сработает? — Спросила она, и в её глазах мелькнула надежда.

— Нет, я думаю, что нам нужно отвлечься, — поправила я, хотя знала, что небольшая публичная демонстрация может задеть Рида. — Ты будешь блистать. Ты найдёшь кого-то, кто будет смотреть на тебя так, как будто ты — единственная женщина в мире. И я буду там, чтобы убедиться, что Дилан страдает от моих правил.

Грейс слабо улыбнулась, и этот взгляд, полный решимости, вернул мне мою подругу.

— Хорошо. Мы едем. И я надену самое короткое платье, что у меня есть.

— Вот это моя девочка, — Я подняла бокал. — За драму, которая не убьёт нас!

— За драму! — Эхом повторила Грейс, и мы чокнулись, наконец, приняв свою судьбу.