Кодекс избранных

Даниэлла

Мы шли по коридору, и тишина между нами была слишком плотной, слишком живой, будто могла касаться кожи. Дилан не делал ни шага ближе, но я чувствовала его физически — его внимание, его взгляд, который будто бы касался моей спины, лопаток, шеи. Это было странное, тягучее напряжение, от которого хотелось то ли обернуться, то ли ускорить шаг, то ли замереть и поймать его взгляд, чтобы понять, что именно он сейчас думает.

Я не оборачивалась.
Не хотела показывать, что замечаю.

Когда мы спускались по лестнице, я чувствовала его дыхание немного ниже моего уха, хотя он не наклонялся. Его шаг — тихий, уверенный — раздавался ровно через секунду после моего, будто он шёл по моей тени. Лестница была освещена мягко, приглушённо, и каждый раз, когда тень дрожала на стене, я видела, что его тень накрывает мою.

Мне пришлось глубоко вдохнуть, прежде чем мы прошли в столовую.

Она была красивой, просторной, и как всегда — слишком идеально подготовленной, будто всё здесь существовало только для того, чтобы он смог контролировать каждую деталь. Я обошла стол, села в ближайшее кресло, положила телефон рядом, хоть пальцы чуть дрожали.

— Секунду, я возьму что-то достойное, — сказал Дилан, и в его голосе была странная мягкость, которая только усиливала напряжение, а не снижала его.

Он ушёл в погреб, оставляя за собой запах — его запах — тот, который я помнила слишком хорошо. Мой пульс сбился, и я на секунду запрокинула голову к потолку, чтобы собраться. Чёрт... как же нелегко быть рядом с ним, когда он так спокойен. Опасная, выверенная тишина. Мужчина, который будто изучает каждый мой вдох.

Я открыла наш с Вивьен чат.
Мне нужно было хоть немного переключиться, вернуть себе равновесие.

— Я позавчера поссорилась с Дастином, он не отвечает на звонки, можешь его проведать? И вообще, ты хотела рассказать мне про свои выходные, увидемся в четверг?

Отправила.
Экран погас.

Я отодвинула телефон, едва успев положить его на стол, потому что услышала шаги. Дилан появился в дверях — медленно, будто выходил из какой-то сцены в театре, а не просто возвращался с бутылкой. В руках — тёмное стекло дорогого вина и два фужера, которые он держал, не звеня ими, как-то слишком осторожно.

Он поставил их на стол, и, прежде чем открыть бутылку, взгляд его упал на мой телефон.

— Новый телефон? — спросил он спокойно, но я почувствовала в голосе подводную струю. Вопрос вроде пустяковый. Но у Дилана ничего не бывает просто так.

— Да, старый... сломался, — сказала я, стараясь звучать нейтрально, хотя внутри слегка сжалось. Я знала, почему он спрашивает. Знала, о чём он думает, что вспоминает. Его взгляд прошёлся по мне — скользнул по моим волосам, по лицу, по ключицам, медленно, будто он пытался прочитать что-то, что я не сказала вслух.

Он кивнул — так, будто отметил про себя, но не собирался пока копать глубже. Хотя копнёт. Конечно копнёт. Он такой.

Я почти физически ощущала, как его внимание ложится на меня — плотное, сосредоточенное, будто он снова привычно анализирует каждую мою реакцию. И, к моему раздражению, это заставляло меня дышать глубже, чем нужно.

— Надеюсь, этот будет жить дольше, — сказал он, открывая бутылку. — Мне не нравится, когда вещи вокруг тебя ломаются.

Я сглотнула.

Только у Дилана обычная фраза могла звучать как скрытая угроза, осторожная забота и что-то... ещё. Что-то, от чего под кожей пробегает тревожное тепло.

Он налил вино — в первый бокал, затем в мой, затем сел напротив, чуть наклонился вперёд, сжав пальцами ножку бокала так аккуратно, будто собирался тост произнести.

Но он просто продолжал смотреть.

И напряжение между нами стало почти осязаемым, горячим, медленным, как та самая пауза перед тем, как произносится что-то, что уже не заберёшь обратно.

Я сглотнула, чувствуя, как вино тёплой полосой скатывается внутрь, будто пытаясь сгладить остроту момента.

— О чем хотел поговорить? — спросила я почти беззаботно, хотя внутри всё было натянуто, как струна на грани разрыва.

Дилан слегка сощурил глаза, уголок его губ еле заметно дернулся, будто он не мог решить — усмехнуться или вздохнуть.

— Чем ты занималась всё это время, — произнёс он низко, не отрывая от меня взгляда. — Я знаю только то, что ты отказалась от денег отца. Но... кем ты работала? Как ты отучилась в своём мечтаемом Гарварде?

Он говорил мягко, но этот мягкий тон был опаснее любого приказа. Он хотел правду. И я знала: он не уйдёт, пока её не получит.

Я сделала ещё один глоток вина и поставила бокал на стол. Отвечать мне очень не хотелось. Но я устала прятаться от прошлого, которое и так таскается за мной, как привязанная тень.

— Гарвард был прекрасным, — начала я спокойно, скользнув пальцами по ножке бокала. — Его архитектура, преподаватели, программа... Я открыла там в себе то, о чём раньше только мечтала. И... да, мне там понравилось безумно.

Он кивнул, но взгляд его стал тяжелее — он ждал продолжения, того самого, от которого я хотела увернуться.

— А работа? — тихо напомнил он.

Я отвернулась на секунду, затем снова посмотрела прямо в его глаза. Я точно не должна стыдиться. Я выживала. Я тащила дочь одна. И уж точно не Дилану осуждать меня за это.

— Танцевала в ночном клубе, — сказала я спокойно, даже слишком спокойно, будто речь шла о работе официанткой.

Его пальцы прекратили движение, бокал застыл в воздухе, а взгляд Дилана стал каким-то... хищным. Он медленно поставил бокал в сторону, перевёл на меня всё внимание, будто весь мир исчез вокруг.

— Стриптизёршей? — спросил он тихо.

Ни злости. Ни шока.

Просто сталь.

— Ага, — кивнула я. Нормально. Ровно. Так, как будто мы обсуждаем прогноз погоды.

— А кто был с принцессой? — спросил он так спокойно, что мне захотелось бросить в него этим бокалом.

— Соседка. Иногда Дастин или Вивьен, — ответила я.

Он молчал. В его взгляде что-то менялось. И это «что-то» было опасным.

— А как ты встретила их? — снова тихо.

Я положила локти на стол, наклонилась вперёд — чуть, достаточно, чтобы он понял: я не собираюсь ничего скрывать, и что, если уж мы начали этот разговор, то доведём его до конца.

— С Вивьен мы списались заранее, — сказала я мягко. — А Дастин...

Я задержала паузу.
Он чуть напрягся.
Хорошо.

— Он заказал мой приват.

О да.
Вот теперь я увидела, как его зрачки расширились. На долю секунды. Он не дрогнул. Но внутри него будто что-то рванулось, как цепь, сорвавшая звено.

Ноль эмоций на лице.

И именно это — худшее, что могло быть.

Я хмыкнула.

— А чего ты ожидал? — спросила я едко. — Сам как пять лет жил?

Несколько секунд он молчал. Потом опустил глаза на стол, провёл пальцами по стеклу бокала и ответил одним словом — грубым, честным, слишком правдивым:

— Хреново.

И эта искренность ударила по мне сильнее любого крика.

Я выдохнула, собираясь с мыслями. Слова, которые я давно хотела сказать, сами легли на язык.

— Я давно хотела спросить, — начала я тихо. — Пять лет назад... Когда я увидела тебя с Молли в кафе. В ту ночь. Вы говорили о её беременности?

Он поднял на меня взгляд. Прямой. Неприятный, болезненный. Как холодный воздух на открытую рану.

— Да, — ответил он без единой эмоции, но от этих двух букв меня будто ударило в солнечное сплетение.

— Понятно, — выдохнула я.

Понятно...
Ничего не понятно.
Только ещё хуже.

Между нами повисла пауза — вязкая, наполненная каким-то отчаянием, его и моим, смешанным во что-то слишком острое, чтобы дышать свободно.

Он смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать — но не мог.
А я смотрела на него так, как смотрят на человека, который давно разрушил всё, но всё равно остаётся тем, кого ты когда-то любила до безумия.

И сейчас я не знала — ненавижу я его или всё ещё слишком хорошо помню, как бьётся его сердце, когда он прижимает меня к себе ночью.

— Понятно, — повторила я, но голос предательски дрогнул, и это дрожание будто подожгло воздух.

Пауза повисла густой тишиной. И Дилан — он не отвёл взгляд, наоборот, его глаза стали уже, холоднее, опаснее. Он никогда не умел терпеть недосказанности. Особенно от меня.

Он резко отодвинул бокал, подался вперёд, его рука легла на стол, будто зажала меня в невидимой ловушке.

— Что тебе понятно, Даниэлла? — спросил он низко, слишком мягко, чтобы это было безопасно.

Я вскинула подбородок:

— Что ты ждал ребёнка с ней.

— Неправда, — его голос сорвался на рычание. — Она тогда наврала, что беременна от меня. Я только через месяц узнал, что это Адам «счастливчик».

Я моргнула.
Слова ударили в меня, как ледяная волна.
Я помнила ту ночь. Помнила, как уходила, сжимая пальцы так сильно, что ногти впивались в ладони.

— И ты не подумал сказать мне? — спросила я, чувствуя, как злость начинает кипеть под кожей.

Он поднялся. Медленно. Целенаправленно. Как хищник, который устал ждать.

— А ты дала бы мне шанс сказать? — шаг вперёд.
— Ты бы выслушала? — ещё шаг.
— Или убежала бы так же, как тогда, не дав даже открыть рот?

Он уже стоял рядом — слишком близко.
Тепло его тела будто обжигало мне плечо.

— Ты... — я попыталась отступить, но стул упёрся в бедро, и я оказалась зажата между деревом и его телом. — Ты не имел права...

Он наклонился, его ладони легли по обе стороны от меня, и он смотрел в мои глаза так, будто разрывал слои моей защиты один за другим.

— Я не имел права? — тихий смех, опасный. — Ты уехала, Чёрт возьми. Исчезла. Обрезала всё, что можно было обрезать. Спряталась от меня, от моей семьи, от мира. И я пять лет ждал тебя, Даниэлла.

Он провёл большим пальцем по моей скуле — медленно, слишком нежно для того, как я чувствовала его дыхание на своей коже.

Мой голос сорвался:

— Не делай так.

— Как? — шаг вперёд, и наши тела почти соприкоснулись, но он не касался, он лишь держал меня в петле своего присутствия. — Не подходить? Не смотреть? Не прикасаться?

Он наклонился ближе, его губы оказались почти рядом с моим ухом.

— Хочешь, я скажу правду? — прошептал он так тихо, что у меня по позвоночнику прошёл разряд. — Я всё ещё хочу тебя. Больше, чем правильно. Больше, чем должен. И намного сильнее, чем пять лет назад.

Я судорожно вдохнула. Это было слишком. Слишком честно. Слишком остро.

— Дилан...

— Скажи мне, что ты не чувствовала этого, когда я поднялся наверх, — голос низкий, хриплый, будто сдержанный на грани. — Скажи, что ты не дрожала, когда я смотрел на твою спину. Что не чувствовала, как между нами всё снова... просыпается. Как будто эти пять лет были лишь паузой, а не реальной жизнью.

Он взял мой подбородок пальцами, заставляя смотреть на него.

— Скажи, и я отойду.

Тишина.
Моя грудь поднималась и опускалась слишком быстро.
Пульс бился в горле.

Я открыла рот.
Но слова не вышли.

И этого ему хватило.

Его волосы чуть дрогнули, когда он наклонился ближе — на миллиметр, на вдох, на едва заметное движение.

— Я так и думал, — прошептал он, почти касаясь моих губ. — Ты всё ещё моя.

— Я не... — выдохнула я.

— Ты можешь врать кому угодно, — он сжал мою челюсть чуть сильнее, но не больно, а собственнически. — Но не мне. Потому что твоё тело говорит громче слов.

Я задышала резче, и он это услышал. Почувствовал. Перехватил.

— Мне нужно было объяснить ту ночь, — сказал он уже тише, ровнее, но не отступая ни на шаг. — Потому что я не хочу, чтобы между нами оставалась ложь. А теперь...

Он провёл пальцем по моим губам.
Медленно.
Осторожно.
Будто проверял, дрогну ли я.

Дрожала.

— ...теперь скажи правду, Даниэлла, — его глаза вспыхнули ледяным огнём. — Ты всё ещё хочешь меня?

Он смотрел так, будто от моего ответа зависел наш мир.
И я знала: если скажу «да», всё рухнет.
Если скажу «нет» — совру.

И он почувствует эту ложь, как хищник чувствует кровь.

Я попыталась отойти, но стул задел ногу, и я качнулась назад, потому что чувствовала, как земля уходит из-под ног, и именно в этот момент он поймал мой локоть, удержал и приблизился так близко, что тёплый воздух от его дыхания, густой и пахнущий вином, ударил мне прямо в губы.

— Не подходи ко мне так, — сказала я, хотя это был лишь сдавленный шёпот, слишком тихий, чтобы считаться настоящим приказом.

Его рука скользнула чуть выше, обхватывая мою шею, и я почувствовала, как его пальцы, горячие, уверенные и сильные, стали моим единственным якорем, который удерживал меня на краю безумия.

— Ты смотришь на меня так, будто сама не знаешь, чего хочешь, — сказал он, и я видела в его глазах эту опасную, хищную игру.

— Я знаю, чего хочу. Дистанции, потому что ты опасен.

— Ложь, — прошептал он, наклоняясь к самому уху, и его голос был как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. — Ты дрожишь. Я это чувствую, и это дрожь не от холода.

Я сжала зубы, потому что не могла позволить себе ни слова, ни звука, которые выдали бы мою слабость.

— Дилан... — успела я выдохнуть, но он уже перебил меня, не давая мне ни секунды, чтобы восстановить дыхание.

— Все эти годы... — его тон стал неожиданно глухим, словно он говорил из тёмного, пыльного подвала. — Я работал. Нон-стоп. Без выходных. Без сна. Без отдыха. Зарабатывал как проклятый, чтобы ты и теперь уже наша дочь ни в чём не нуждались, потому что это было единственное, что я мог дать.

Я замерла, и это признание, которое он никогда не произносил, ударило меня больнее любой лжи, потому что оно объясняло весь его извращенный, жестокий выбор.

Его пальцы на моей шее сжались чуть сильнее — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала собственный, сбившийся пульс под его горячей кожей, и это было одновременно наказанием и утешением.

— И теперь, когда ты здесь, — он перевёл взгляд на мои губы, и его глаза стали яркими, как летнее небо, но полными разрушительного огня, — я хочу услышать правду.

— Какую? — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту слабость.

Он улыбнулся одним углом губ — опасно, слишком красиво, слишком по-Дилановски, и от этой улыбки у меня пересохло во рту.

— Что ты всё ещё хочешь меня, несмотря на свою гордость и все свои правила.

Я рванула плечом, потому что чувствовала, как его рука скользит выше, и сделала шаг назад — но он шагнул вперёд, пока я, пятясь, не упёрлась спиной в холодную стену, и эта стена стала моим приговором.

Он замедлился. Замер. Посмотрел на меня так, будто взвешивал последние остатки своего самоконтроля, понимая, что сейчас его потеряет.

А потом... Он накрыл мои губы своими, и это был не поцелуй. Не осторожно. Не мягко. Не сдержанно.

А так, как целуют мужчины, потерявшие терпение, которые ждали слишком долго и больше не намерены ждать.

Горячо, и глубоко, и резко, как будто он выдирал из меня всё не сказанное за пять лет, и я чувствовала, как его губы требовали ответа.

Его рука прижала мои запястья к стене над головой, удерживая меня там, где он хотел, и эта фиксация была властной и абсолютной, а вторая легла мне на талию, прижимая к нему так тесно, что я почувствовала твердость его желания.

И когда его язык проскользнул внутрь моего рта — быстрый, властный, дерзкий, с холодным металлическим касанием пирсинга, который ударил по нёбу...

Я согнулась под ним, как будто меня ударило током, и стон, который я пыталась сдержать, вырвался прямо в его рот.

Он чередовал мягкое притяжение и жесткость — и этот холодный шарик на языке сводил меня с ума, касаясь нёба, моих губ, моего языка, пока я не выдохнула в его рот весь свой кислород.

И он зарычал. Настоящее, низкое, мужское рычание — от которого у меня по телу пробежали волны, и я поняла, что эта пошлость, эта грубость — была для меня самой страшной и желанной правдой.

Он оторвался от моих губ лишь на секунду — лоб к лбу, дыхание смешалось, и взгляд его был прожигающим, ищущим мою душу в этой темноте.

— Вот она, — прошептал он хрипло, и его слова были горячим приговором. — Правда.

— Дилан... — успела я выдохнуть, и это был уже не протест, а мольба.

— Ещё скажи, что не хочешь, — его губы снова коснулись моих.— Давай. Я послушаю эту ложь, если ты найдешь силы её произнести.

Он снова целует, но ещё жёстче, ещё глубже, словно пытается прожечь дыру в моей душе своим желанием, и его хватка на моих бёдрах, грубая и абсолютная, не оставляет мне ни единого шанса на отступление. Когда мы наконец оторвались друг от друга, потому что кислород закончился, а не страсть, между нами повисла ниточка слюны, тонкая, как паутина, но прочная, как наша чертова, проклятая связь. Его голубые глаза, полные дикой, собственнической жадности, смотрели прямо в мою чертову душу, и он опустился к моей шее, чтобы начать целовать, покусывать, а затем сразу зализывать эти жгучие следы, потому что хотел причинить боль и тут же залечить, заставляя меня скулить от этого острого, запретного удовольствия.

Без предупреждения, словно я весила не больше перышка, он поднимает меня на руки и усаживает на стол, который теперь стал алтарем, новой зоной его абсолютного контроля.

Раздвигая мои ноги, он встает между ними, вклиниваясь в мое личное пространство, а затем сжимает одной рукой мою шею сзади, и этот захват был властным, но нежным, потому что он никогда не хотел навредить, только доминировать, и он смотрел на меня, как будто я была его самым дорогим, но самым непокорным трофеем, который он собирался забрать.

— Я так тебя люблю, ты моя королева, хоть и пытаешься убежать, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания, которое он не собирался скрывать. — Ты управляешь мной. Всегда управляла, хотя и не замечала этого, потому что каждое моё решение было о тебе. Я готов всю жизнь вставать перед тобой на колени, потому что это мое наказание и моя награда. Будь моей всегда, кудряшка, и дай мне право защищать тебя. Выходи за меня замуж.

Я ошарашено посмотрела в его глаза, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Замуж? Он серьезно? После всего, что было, и посреди этой дикой, грязной сцены?

— Подумай, я не приму отказа, потому что ты принадлежишь мне, и я не отдам тебя никому.

И тут он делает то, что окончательно сносит мне крышу. Он опустился передо мной на колени, потому что обещал, и закинул мои ноги себе на плечи, широко разводя их. Мой короткий сарафан задрался вверх, обнажая все, что должно было быть скрыто, и он смотрел на мои белые, тонкие кружевные трусики, не отрывая взгляда, словно это было самое святое, что он когда-либо видел.

— Что это ты делаешь?

Прохрипела я, хмурясь, и пыталась собраться с мыслями, потому что этот жест был слишком унизительным и слишком возбуждающим одновременно. Я хотела встать, но он очень прочно держал мои ноги на своих плечах, не позволяя мне шевельнуться, и поднял взгляд, а затем усмехнулся — хищно и победно.

— Выполняю свое обещание, ведь я сказал, что готов простоять всю жизнь перед тобой на коленях? Начнем с этого дня, потому что сейчас ты на вершине моего мира.

Его рука, горячая и нетерпеливая, заскользила вверх по моей ноге, посылая мурашки по всему телу, и я почувствовала, как моё тело предательски реагирует на это вторжение. Он не отрывал взгляд от моего лица, и этот прямой, прожигающий контакт глаз делал этот интимный жест еще более извращенным и властным, а тишина столовой давила, превращая нас в двух животных, пойманных в ловушку собственного желания.

— Не сдерживайся, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания, которое я ощущала кожей. — Мне нравится слушать твои сладкие стоны, потому что они — самое честное, что ты мне можешь дать.

— А как же прислуга? — сказала я, облизнув губы, хотя знала, что этот вопрос — лишь попытка отсрочить неизбежное, потому что в этом доме никто не смел перечить Дилану.

Он усмехнулся, и этот звук был низким и грубым.

— Они уже ушли, потому что я всегда забочусь о том, чтобы нас не отвлекали. Здесь только мы, кудряшка, и никто не услышит твоей капитуляции.

Его взгляд метнулся вниз, к моему обнаженному телу. Я почувствовала, как моя кожа вспыхнула, но его глаза были не просто жадными — они были победоносными. Он медленно наклонился, и его дыхание опалило внутреннюю сторону моего бедра, заставляя меня вздрогнуть. Он прокладывал дорожку поцелуев выше и выше, и я почувствовала, как его рот приблизился к самой интимной границе.

Я застонала, когда он коснулся, и это был звук, который я не смогла удержать. Он ласкал, покусывал, вызывая волны жара, а затем ввел в меня палец, и это было властно и идеально знакомо, а потом и второй. Я выгнулась ему навстречу, не в силах сопротивляться этому ощущению, которое он дарил мне.

Он хмыкнул, и этот звук был полон торжества. Что его там веселило?! Моя капитуляция, конечно. Он отстранился, явно довольный, что знает моё тело идеально, потому что он никогда не забывал, как довести меня до грани. Его голубые глаза, самые хищные, что я когда-либо видела, смотрели в мою душу.

— Поцелуй меня, Даниэлла, — приказал он, и его голос был тихим, но абсолютным. — Поцелуй меня так, как будто я — твоя погибель, и ты рада ей.

И я поцеловала. Я не думала о границах, не думала о правилах, а просто вцепилась в его губы, потому что моё тело, наконец, победило мой разум. Я дернула его за волосы вверх, и он легко поддался, потому что знал, что я, когда сломлена, становлюсь дикой, и тут же пристроился между моих ног. Наши губы снова встретились, и его рот был влажным от моего возбуждения, а я уже потянулась к его ремню, чтобы снять эти чертовы джинсы, которые мешали нам стать единым целым, когда послышался тоненький голос с лестницы.

— Мама?

Этот звук, чистый и невинный, как колокольчик, эхом дошел до нас, и он мгновенно разорвал натянутую, опасную нить, которая связывала нас. Дилан тут же отскочил, его движения были резкими, словно у хищника, которого спугнули с добычи, а я, дрожа, поправила на себе трусики, которые он сдвинул, и спрыгнула со стола. Я чувствовала, как по моей коже ползёт липкий стыд, смешанный с яростью.

— Милая, я тут, — голос мой звучал слишком громко и фальшиво, потому что я всё ещё ощущала жар его тела между своих бёдер.

Я пошла на её голос, и она уже спускалась с лестницы, её волосы были в легкой косичке, которую я заплела ей перед сном. Её присутствие было ледяным душем.

— Мама, мне приснились ужасы, я хочу спать с тобой.

— Конечно, милая, мама ляжет с тобой, — автоматически ответила я.

Я подхватила её на руки, и этот вес, внезапно ощутимый, вернул меня к реальности. Ой. Она, кажется, стала еще больше. Мои руки дрожали.

— Давай я её подниму, — услышала я рядом с собой низкий, хриплый голос Дилана, который звучал сейчас до странности нормально, словно минуту назад он не собирался лишить меня рассудка прямо на обеденном столе.

Он забрал у меня Арлетту, и это было так естественно, так властно и нежно одновременно, что мой внутренний хаос только усилился. Мы стали подниматься наверх, и я видела, как он скрыл свое возбуждение за складками своей футболки, но его глаза, которые встретились с моими через макушку дочери, были полны невысказанного, обещающего жара.

Я шла за ним, пытаясь унять дрожь в коленях, и в голове стучала одна мысль, которая была абсурдной на фоне только что пережитого: интересно, а замуж он предложил сгоряча, в пылу страсти, или он был серьезен, и теперь моя жизнь навсегда разделилась на «до» и «после» этого безумия?