Кодекс избранных

Даниэлла

Этот странный Дилан не выходил из моей головы весь вечер, хотя я упрямо пыталась переключиться на работу, на отчёты, на Летти, на что угодно, что могло вытеснить его тяжёлый взгляд. Он стал другим. Не просто увереннее или холоднее, нет. В нём появилось что-то, что заставляло сердце будто сбиваться с ритма, а мысли — путаться. Я отмахнулась, решила, что разберусь потом, но «потом» не наступало.

Домой я доехала с папой. Уже утром, пока мы пили кофе, я рассказала ему о своей догадке насчёт Леднёва, и папа сразу же кому-то позвонил — резко, коротко, будто эта информация не удивила его, а лишь подтвердила собственные догадки.

— Мы сегодня с Летти поужинаем не дома, — сказала я, когда он наконец оторвался от каких-то бумаг.

— А где вы будете ужинать? — спросил он так спокойно, что у меня снова возникло ощущение, будто он всё уже знает.

— У Дилана. Пускай проведёт время с дочерью, а вы с мамой наконец-то устроите себе романтик. А то постоянно «мы да мы».

Папа поднял бровь.

— Не говори глупостей. И хорошо, что ты передумала переезжать. Сейчас это не безопасно.

Я кивнула. Он был прав, и это раздражало, но спорить я не стала. Безопасность важнее гордости.

Дома меня ждала раскрасневшаяся Летти. Она, очевидно, набегалась перед моим приездом так сильно, будто участвовала в марафоне: косички растрёпаны, платье в каких-то синих разводах, коленки слегка запачканы.

— Что с твоим внешним видом, юная леди? — спросила я строго, но она только округлила глаза и виновато протянула:

— Ой...

Полчаса мы приводили её в порядок: смыли синюю краску (оставшуюся, как выяснилось, от фломастера, которым она «просто показывала, что вот тут красиво»), надели новое платье, аккуратно уложили волосы под ободок. Она стала похожа на маленькую принцессу, хотя в душе была всё тем же сорванцом, который считает, что грязные коленки — признак успешного дня.

Себе я выбрала светлый сарафан до середины бедра, босоножки на небольшом каблуке, волосы снова закрутила в пучок — практично, удобно, без намёка на кокетство. Хотя... глупо отрицать, что где-то глубоко внутри я хотела выглядеть хорошо. Возможно, даже для него.

В половину седьмого за нами приехал водитель Дилана — аккуратный, вежливый мужчина, который назвал меня по имени, словно заранее получил целую инструкцию. Мы с Летти сели на заднее сиденье, и машина мягко тронулась.

Летти прижалась ко мне, покачивая ножкой, будто отбивая ритм собственных мыслей.

— Мам, а папа будет рад? — спросила она тихо, настолько тихо, что я едва услышала.

— Конечно, будет, милая, — ответила я, погладив её по волосам. — Он очень ждёт.

Она кивнула, но взгляд её оставался настороженно-взволнованным, и это чувство было странно похоже на то, что творилось у меня внутри. Беспокойство, ожидание, надежда, страх — всё перемешалось, стало вязким, густым, будто сахарный сироп, который тяжело размешать.

Когда машина свернула к его дому, у меня неприятно сжалось под рёбрами. Не от страха, нет. От осознания, что этот вечер может изменить всё. И что я не знаю, хочу ли я этого или боюсь до дрожи.

Дворецкий вышел встретить нас. Двери дома открылись почти бесшумно.

И почему-то в эту секунду мне стало холодно, хотя воздух был тёплым.

Потому что там — за этими дверями — ждал Дилан.
Новый.
Опасный.
Слишком настоящий.

И мне казалось, что я не готова.

Но поздно.
Мы уже вошли.

Когда мы вошли в дом, Летти уже пряталась у меня за коленом, хотя обычно она смело неслась куда угодно, едва увидев что-то яркое или новое. Но здесь она замерла, словно чувствовала, что этот вечер — не просто ужин. Она крепко держала меня за руку, и я почти ощущала, как её маленькое сердце стучит быстрее обычного.

Дилан появился в дверях гостиной — высокий, в тёмной футболке и джинсах, будто он нарочно старался выглядеть проще, чем есть. Но это ему не помогло: его присутствие всё равно заполняло собой комнату. Он посмотрел сначала на меня, потом на Летти, и в его взгляде было что-то, что тяжело описать словами. Сдержанное волнение, напряжённая надежда, какая-то тихая боль, которая сидит глубоко, почти не видна, но от неё невозможно спрятаться.

— Привет, принцесса, — сказал он мягко, очень мягко для человека, который вчера заявлял, что готов разрушить мир ради контроля.

Летти чуть выглянула из-за моего бедра и, будто проверяя, безопасно ли это, улыбнулась одним уголком губ. Точно так же, как делает он.

Дилан пригнулся, сел на корточки — так, чтобы их глаза были на одном уровне, — и достал что-то из кармана. Маленький плоский металлический кругляш. Он нажал на боковую грань, и над его ладонью вспыхнула голограмма: нежная бабочка с фиолетовыми крылышками, переливающимися, будто она была живой. Она поднялась чуть выше и, будто по прихоти ветра, подлетела прямо к носику Летти.

Летти ахнула, замерла, а потом потянулась пальчиком — и бабочка исчезла.

Она надула губки, те самые, что надувает, когда расстраивается так, что вроде и не плачет, но и спокойно быть не может. И я почти услышала, как Дилан выдохнул — слишком громко, слишком быстро, будто его сердце дернулось от её реакции.

— Не расстраивайся, принцесса, — он поднялся, протянул ей руку, — я приготовил кое-что другое. Настоящее.

Она медленно вложила свою ладошку в его. Я смотрела на их руки — большую мужскую и маленькую детскую — и почему-то в груди стало тесно. Словно реальность догнала меня.

Они — похожи.

Он провёл нас через гостиную, мимо бесконечных разноцветных шаров, которые украшали пространство так, будто здесь планировался праздник мечты маленькой девочки. Розовые, голубые, серебристые, прозрачные с блёстками — всё сияло, но не вычурно, а тепло. По полу были разложены лепестки, мягкие, пахнущие чем-то сладким, будто клубникой.

Летти шла, широко раскрывая глаза, её ручка крепче сжимала его пальцы, а я смотрела на них и чувствовала, как по сердцу будто кто-то проводит ладонью — аккуратно, внимательно, но достаточно, чтобы я почувствовала всё.

Когда мы вышли на задний двор, воздух стал чище, свежее. Дилан повёл нас в небольшое строение сбоку, которое я до этого не замечала. На вид — стеклянная комната, тщательно вписанная в сад.

— Это... оранжерея? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Он только посмотрел на меня, приподняв уголок губ, и открыл дверь.

Внутри были бабочки. Сотни. Маленькие, большие, с узорами, будто нарисованными лучшими художниками мира. Они порхали, садились на листья, взлетали высоко под прозрачный потолок, кружили в мягком золотистом свете ламп. Было настолько красиво, что я сама невольно замерла.

Летти отпустила его руку, сделала шаг вперёд, потом ещё один и вдруг оглянулась на него, будто боялась радоваться слишком сильно.

Он смотрел на неё так... Боже. Как будто весь его мир стоял сейчас на этих маленьких ножках, в этих белых носочках и в этом новом чистом платье.

Моя дочка повернулась к нему, глаза блестят, голос дрожит еле слышно:

— Па... па?

Она сказала это так осторожно, будто слово было острым и могла им порезаться. Но она всё равно сказала.

Глаза Дилана расширились. По-настоящему. Широко, искренне, до полного немого изумления. Что-то в нём дрогнуло, распалось, собралось заново. Он открыл рот, вдохнул, но не успел выдохнуть. Он будто забыл, как дышать.

А потом он перевёл взгляд на меня.

Небесно-голубой, ледяной, такой опасный — и сейчас абсолютно растаявший. Такой, что мне пришлось опереться рукой о дверной косяк, чтобы сохранить равновесие. Я едва заметно улыбнулась краешком губ. Да. Я рассказала ей. Пока отмывала её от синих фломастеров, пока она болтала о своих играх. И она радовалась. Радовалась так, что мне самой хотелось плакать.

Я вспомнила её вопрос на прошлой неделе.

— Мама, а почему у всех есть папа, а у меня нет?

Тогда моё сердце сжалось так сильно, что я едва смогла вдохнуть. Я лишь сказала, что у неё есть папа, просто он не рядом. И на этом всё. Она больше не спрашивала. Маленькие дети часто принимают простые ответы без дополнительных вопросов.

А сейчас... сейчас она стояла посреди оранжереи, окружённая сотней живых бабочек, и смотрела на Дилана так, будто он был чудом.

— Па? — повторила она чуть смелее.

И Дилан наконец ожил.

Он опустился на корточки и прижал ладонь к груди, будто пытаясь удержать сердце, которое грозило вырваться. Он улыбнулся ей — не той хищной улыбкой, не той самодовольной, не холодной. Настоящей. Чистой. Такой, которую я никогда у него не видела.

— Я здесь, принцесса, — сказал он хрипло. — Я твой папа.

И Летти бросилась к нему на шею.

А я стояла рядом и смотрела на них, чувствуя, как внутри меня что-то тихо ломается и складывается заново. И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Потому что я поняла: если он когда-нибудь уйдёт из её жизни, это разрушит нас обеих.

Но пока...
Пока это был самый красивый момент в моей жизни.

Летти висела у него на шее, такая маленькая, хрупкая, с тонкими ручками, которыми она обняла его так крепко, будто знала его всю жизнь. Дилан стоял неподвижно, словно боялся спугнуть её, словно любое неверное движение могло разрушить этот момент. Его ладони медленно поднялись, осторожные, почти неловкие — он явно боялся причинить вред — и замкнулись на её спине. Он держал её, как держат самое драгоценное.

Я видела, как его пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть. Невидимо для неё, но слишком заметно для меня.

— Папа, смотри! — она наконец отстранилась совсем чуть-чуть, чтобы повернуться к ближайшему кусту, где сидела крупная синяя бабочка. — Она настоящая! Она красивая!

Она тянула его за руку, требуя идти за собой, будто он был с ней всегда. Будто она помнила его с первых дней жизни. Будто никакого отсутствия не существовало вообще.

Он шёл, не отпуская её ладони, и в каждом его движении было столько сдержанной нежности, что у меня сжималось горло.

— Это морфо, — сказал он тихо, приседая рядом с ней и указав на бабочку. — Она любит тепло. Ей здесь хорошо.

Летти слушала его с широко раскрытыми глазами, будто он знал всё на свете.

— Папа, а эта? — она метнулась к другой, ярко-жёлтой. — Как эта называется?

Он мягко коснулся её спины, направляя, чтобы она не наступила на цветы.

— Это лимонница. Почти как солнышко.

Она засмеялась, звонко, будто колокольчик звякнул. А он... он улыбнулся так, как, я думала, он вообще не умеет. В его глазах не осталось ни холода, ни жёсткости, ни контроля. Там была только нежность. Тёплая, мягкая, разрушительная.

И очень опасная.

Потому что такая нежность способна привязать навсегда.

Когда Летти подбежала к маленькому фонтанчику посреди оранжереи, Дилан поднялся и медленно подошёл ко мне. Я это почувствовала раньше, чем увидела — его присутствие было слишком ощутимым, слишком плотным, слишком...знакомым. Он остановился рядом, почти касаясь плечом моего, и на секунду я закрыла глаза, чтобы восстановить дыхание.

— Ты рассказала ей, — произнёс он тихо, не вопросом — утверждением. Я только кивнула.

— Она спросила. И... она заслуживает правду.

Он перевёл на меня взгляд. Небесно-голубой, слишком прямой, слишком глубокий, слишком... честный.

— Она назвала меня «папой», Дани. — Он выдохнул, будто это слово снова пронзило его. — Ты понимаешь? Она... Она...

Он замолчал, словно боялся, что голос подведёт.

Я смотрела на него и чувствовала, как у меня в груди поднимается волна эмоций, от которой хотелось одновременно и улыбаться, и плакать, и отступить на шаг, и подойти ближе.

— Я понимаю, — шепнула я.

Он шагнул ближе. Почти незаметно, но достаточно, чтобы воздух между нами стал густым.

— Где ты была все эти годы, Даниэлла? — Голос у него был низким, хрипловатым. — Где вы с ней были?

Я выпрямилась, хотя внутри всё дрогнуло.

— Там, где нам было безопасно.

— Не со мной. — Он сказал это глухо, не упрёком, а болью, которую он не успел спрятать. — А я... должен был быть рядом. С ней. С тобой.

Я отвела взгляд, иначе не выдержала бы его.

— Ты не знал, Дилан.

— Я бы узнал, — резко, почти отчаянно. — Я бы нашёл. Ты это знаешь.

Он подошёл ещё ближе, и теперь его рука почти касалась моей. Мне хотелось отступить, но ноги будто приросли к полу.

— И ты решила сказать ей о мне именно сейчас? — спросил он мягче. — Почему?

Я вдохнула, собираясь с силами.

— Потому что она спросила, почему у всех есть папа, а у неё нет. Потому что я больше не могла смотреть, как она чувствует себя неполноценной. Потому что... — мой голос дрогнул, — ты появился. Ты вернулся. И она имеет право знать, кто ты ей.

Он смотрел на меня долго. Такой взгляд... будто он видел меня насквозь, до самого сердца, где я всегда держала тёмный уголок, в котором жила память о нём.

— Спасибо, — сказал он тихо, неожиданно искренне. — За то, что дала мне шанс. И за то, что дала этот шанс ей.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Летти подбежала и вцепилась в его ладонь.

— Папа, смотри! Она на меня села! — бабочка действительно сидела у неё на плече. — Ты видел? Пап, видеееел?!

Он посмотрел на неё — и всё. Мир исчез. Оставалась только она.

Он поднял её на руки, легко, уверенно, будто делал это всю жизнь. Она прижалась к нему щекой, удовлетворённо, спокойно, как будто в его руках ей было правильнее всего.

Я смотрела на них и понимала:
если он однажды уйдёт, она сломается.
И я — тоже.

Но Дилан посмотрел на меня поверх её головы и сказал тихо, почти беззвучно:

— Я никуда больше не уйду. Ни от неё. Ни от тебя.

И я поняла, что впервые за пять лет мне стало так страшно...
и так хочется поверить.

Развлекательная программа приехала неожиданно быстро, будто они стояли за воротами и ждали только сигнала от Дилана. Двое аниматоров, огромные пластиковые тубы, какие-то блестящие штуки, ведра с мыльными растворами, разноцветные палочки всех форм — от миниатюрных колец до огромных обручей, через которые можно было пролезть человеку.

Летти буквально подпрыгнула, когда увидела всё это разноцветное безумие. Она закружилась на месте, схватила меня за руку и потащила к центру лужайки.

— Мам! Мам, смотри! Мы будем делать пузыри!

Аниматор улыбнулся ей, протягивая маленькое кольцо.

— Хочешь попробовать сама, принцесса?

И она так уверенно кивнула, словно всю жизнь ждала этого момента.

Дилан стоял чуть позади нас, засунув руки в карманы, наблюдая так пристально, будто запоминал каждое её движение. Он не упускал ни одного её взгляда, ни одного смешка, ни одного вздоха — словно боялся, что если отвернётся хоть на секунду, момент исчезнет.

Я держала Летти за плечи, помогая окунуть кольцо в раствор. Она вдохнула, подняла руку и затем резко выдохнула — и из кольца вылетел огромный прозрачный пузырь с радужными разводами, который медленно, как в замедленной съёмке, поплыл вверх.

— Папа! Папа, я сама сделала! САМА!

Она бросилась к нему, прыгая от восторга. Он поймал её за подмышки, поднял, закружил.

— Я видел, принцесса. Ты умница. Самая лучшая.

Я смотрела на них, и сердце внутри подвернулось странно болезненно. Как будто эти кадры — те, что она должна была получать всегда, а я... я не смогла ей этого дать. И он не смог. И мир оказался неправым к нам обоим.

— А теперь попробуем большой пузырь, — предложил аниматор, и я только вздохнула, потому что Летти уже унеслась к огромному обручу.

Мы сделали всё: пузыри маленькие, пузыри гигантские, пузыри в форме длинных прозрачных змей, даже «пузырь-туннель», в который Летти прошла с визгом восторга. Она была мокрая, мыльная, сверкающая — и такая счастливая, что я поймала себя на улыбке, которая не сходила с моих губ.

Когда солнце уже садилось, оранжевым заливая оранжерею и сад, нас позвали на ужин — на террасе стоял небольшой, но красиво накрытый стол. Пастельные цветы, лёгкие блюда, свечи... слишком уютно, слишком правильно, слишком «семейно», хотя никто из нас не говорил об этом вслух.

Летти кушала с удовольствием, болтая ножками под столом, а Дилан слушал её рассказы про садик так, будто это были новости мировой важности. Я смотрела, как его взгляд смягчается, как пальцы его едва заметно постукивают по столу, когда она говорит «папа» между делом, не задумываясь, легко и свободно, будто так должно быть всегда.

А потом время подошло к концу. Летти зевнула, спряталась в мои руки и тихонько сказала:

— Мам, я хочу спать.

Мы поднялись. И тогда он сказал:

— Останьтесь у меня.

Я вздрогнула. Всё внутри сразу напряглось, словно тонкая струна натянулась до предела.

— Мне завтра на работу, а Летти в садик, — тихо возразила я, закидывая сумку на плечо.

— Я довезу вас утром.— Он сделал шаг ко мне.— Я прошу тебя, Даниэлла.

Он смотрел мне прямо в глаза. Его взгляд — небесно-голубой, глубокий, как холодная вода, в которую всё равно хочешь прыгнуть, зная, что не стоит. Я чувствовала, как он медленно ломает мой отказ, как будто пальцами разглаживает мои сомнения.

И я сдалась.

Мы остались.

Как оказалось, он всё предусмотрел. Комната Летти была... слишком идеальной. Розовая, но не кричащая; мягкая, с туманными огнями под потолком, маленьким балдахином над кроваткой, плюшевыми игрушками и аккуратным шкафчиком, где висела одежда — новая, чистая, аккуратно рассортированная по размерам.

Я стояла в дверях, чувствуя смесь благодарности, странного тепла и тревожного ощущения, что Дилан слишком точно угадал всё, что нужно моей дочери. Словно он давно готовился быть её отцом.

Летти шла по комнате, касаясь игрушек, шкафчиков, плафонов, как будто попала в настоящий рай.

— Мам, тут так красиво... — прошептала она и притянула ко мне новую пижаму. — Я хочу остаться.

— Хорошо, — прошептала я, хотя голос слегка дрогнул.

Когда я отмывала её от остатков мыльных пузырей и переодевала, она смотрела на меня сонными глазами, счастливыми, спокойными, наполненными доверием.

Мы легли на кровать, и я взяла первую попавшуюся книгу — сказку про ночную фею. Летти уже дремала, пока я читала вполголоса, когда дверь тихо приоткрылась, и вошёл Дилан.

Он ничего не сказал. Просто сел рядом, чуть поодаль, и смотрел, как я читаю нашей дочери. Его взгляд был... слишком сильным, слишком нежным, слишком опасным.

В нём была семья.
В нём была тишина, которой я давно не слышала.
В нём было прошлое, которое мы так неудачно потеряли, и будущее, которого я боялась.

Когда Летти заснула, я поправила одеяло, провела ладонью по её щеке и поднялась.

Мы вышли в коридор, закрыв дверь тихо, будто боялись нарушить магию за ней.

Он остановился напротив меня. Свет торшера падал на его лицо так мягко, что он казался менее опасным, более... человеческим.

— Вина? — спросил он, слегка наклонив голову.

Я кивнула.

У нас было слишком много тем, слишком много тишины, слишком много недосказанностей, которые висели между нами.

И сегодня — впервые за долгое время — я была готова услышать. И говорить.