41. Одержимость.
Дилан
Весь понедельник размазывался под колёсами машины, как грязь на асфальте. Разъезды, встречи, отчёты — всё, что обычно меня раздражало, но сегодня я выполнял это механически, потому что внутри держал одно-единственное пульсирующее ожидание.
Вечер.
Она приедет вечером.
С ней — моя дочь.
Словосочетание всё ещё звучало во мне слишком громко, будто я украл его, будто оно не мне принадлежит. Моя дочь. Я произносил это про себя снова и снова, в машине, на переговорах, в лифте, и каждый раз чувство било где-то между грудной костью и сонной артерией. Слишком остро, слишком живо.
Когда я наконец заехал в офис, меня встретила тишина. Странная, липкая. Работники ушли на обед. Даже она.
Она. Моя Кудряшка.
Странно, как легко это слово возвращалось на язык. Пять лет молчания — и стоит ей войти в мою жизнь снова, как я мгновенно вспоминаю её запах, движение губ, изгиб шеи, её привычку заправлять прядь за ухо, когда нервничает.
Пять лет я убеждал себя, что это всё стерлось.
Врал.
Она ушла на обед, и в этом было что-то почти оскорбительное — как будто она бросила тень на моё лицо и ушла, не оглянувшись. Мне нравилось, что она боится меня. Мне нравилось, что она злится. Но ненавижу, когда она исчезает.
Ну ничего. Исчезновение — временное состояние.
Исчезать я не позволю.
Вечером она вернётся. Она обязана.
Дворецкий получил подробные инструкции: лучший стол, спокойная музыка, детская комната подготовлена, книги, игрушки, даже плед — мягкий, серый, с единорогами — я понятия не имею, нужен ли он, но я должен был подготовить всё.
Потому что я, чёрт возьми, не знаю, что любит моя дочь.
Я, который знает крошечную родинку на левой лопатке её матери, не знаю, какие мультики смотрит ребёнок, которая носит мою фамилию. Я знаю каждую линию на теле Кудряшки, каждый вздох её ненависти и желания, знаю её голос в слезах, но не знаю, какой у Арлетты смех.
Ужасно.
Даже для меня.
Я прошёл к окну, и город отражался в стекле, как чужое море. Я поймал своё отражение — выражение лица было слишком жёстким для человека, который ждёт семью. Семью. Слово, которое звучало как оскорбление.
Я не хочу семью.
Я хочу контроль.
Их обоих — в моей орбите.
Кудряшка может выть, может бросаться, может кидать в меня словами, которые должны резать. Но в конце она всё равно окажется там, где должна.
И дочь...
Это другое.
Она как заноза под кожей: маленькая, невидимая, но заставляющая думать о себе каждую секунду. Я не был готов к этому. Не просил этого. Но вот стоило увидеть её глаза — мои — как мир перевернулся без предупреждения.
Я провёл ладонью по затылку, чувствуя напряжение в пальцах. Я изменился. Она тоже. Только вот её ненависть осталась прежней — такая же чистая, выверенная, почти священная.
С ней я становлюсь самим собой — худшей версией, но зато честной.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Фрэнка: Ты точно уверен, что хочешь сделать это сегодня?
Я усмехнулся.
Шансы, что я не хочу — ноль.
Я хочу, чтобы она вошла в дом.
Чтобы почувствовала, как стены сжимаются.
Чтобы поняла: мой дом — её клетка, но также её защита.
Не знаю, что скажу дочери, когда увижу её. Не знаю, как смотреть в глаза маленькому человеку, внутри которого половина меня. Дети чувствуют ложь, а я — сплошная ложь, выстроенная вокруг одного факта: я одержим женщиной, которая меня ненавидит.
Плевать.
Я дождусь их.
Даже если ночь рухнет мне на плечи.
Когда я вышел из кабинета, коридор был всё таким же пустым. Но мне казалось, что в воздухе витает её запах. Он всегда приходит раньше неё. Запах женщины, которая разрушила меня и — как ни странно — единственная способна снова собрать.
Я шёл медленно, чувствуя, как напряжение тянет мышцы. Пальцы подрагивали.
Это ожидание — как перед боем. Не страх. Нет.
Адреналин.
Позже я позвоню дворецкому, уточню всё до мелочей. Я не хочу провала. Не хочу, чтобы моя дочь почувствовала во мне хищника. Но его уже не убрать. Это часть меня, которую она тоже унаследовала.
Я остановился у лифта, и тень на стене дрогнула от света.
Возможно, я сошёл с ума ещё тогда, когда увидел фото ребёнка.
Возможно, Кудряшка была права — я не должен был возвращаться.
Но я вернулся.
И сегодня вечером я увижу обеих.
И ни одна из них уже никогда не уйдёт.
Из лифта вышел мой отец. Винсент Вронский.
Он был моей стеной и моей тюрьмой. Высокий, прямой, будто выточенный из камня, с тёмными волосами, которые только приобрели благородную, опасную проседь. Он старел красиво, болезненно правильно, так, как стареют мужчины, помешанные на дисциплине и контроле над всем, что их окружает. Он — сталь, которая не ржавеет.
— Дилан, — произнёс он спокойным, опасно ровным голосом. — Нам нужно поговорить. Пройдём в кабинет.
Мы шли молча. Как всегда. Это молчание давило на грудь сильнее любых слов, потому что в нём всегда была скрыта угроза и знание.
Когда двери кабинета закрылись, я спросил, холодный и сосредоточенный, как лезвие:
— О чём хотел поговорить?
Он смотрел внимательно, оценивающе, так, будто мог разобрать меня по частям, добраться до самых грязных и больных мест, которые я прятал.
— Даниэлла сегодня разговаривала с Хантером. — Пауза, слишком долгая, тяжёлая. — Леднёв следит за вашей дочкой. Ты знал об этом? Почему промолчал?
Я чуть не рассмеялся от абсурдности вопроса. Они играли в свои игры, а расплачиваться приходилось мне.
— А мне никто не сказал, что за ней вообще кто-то следит. — Голос сорвался на холодный шепот, как скрежет льда. — Вы сохранили это в секрете, забыл?
Отец сжал переносицу. Это была тревога, замаскированная под холодный контроль.
— Этого Леднёва нужно топить. Он больной. — Он произнёс это так же легко, как другие говорят «надо купить хлеб». — Не зря он наблюдает за Арлеттой, Хантер уже нанял ей телохранителя и усилил охрану на территории особняка.
Щёлкнуло что-то внутри. Не страх, а чистый, животный гнев. Ярость, от которой по коже пошло покалывание.
— А Даниэлле? — спросил я прежде, чем мозг успел затормозить. Я должен был знать. Она всегда была моей слабой точкой.
Отец поднял на меня глаза — тяжёлые, изучающие. От этого взгляда всегда становилось так, будто я снова пятнадцатилетний мальчишка, который пытается спрятать от него собственные чувства. Бесполезно.
— Она отказалась, — сказал он. — Считает, что ей телохранитель не нужен.
Челюсть хрустнула. Она всегда так. Вечно. Она готова защищаться за всех вокруг, но себя — никогда. И именно это делает её моей Королевой и моим проклятием.
Он начал говорить о войне, расписанной по шагам: схемы, подлоги, коррумпированные судьи. Но я слушал не это.
Внутри меня крутилась одна мысль — оглушительно простая, как удар кулаком:
Мне нужно разрешение на выезд. Я заберу Кудряшку. Заберу нашу принцессу. Увезу их за границу на пару недель. Пока отец с Хантером посадят Леднёва. Это единственный способ защитить её, заперев в золотой клетке.
Я намеренно сказал ему, что тоже хочу участвовать, что тоже хочу уничтожить этого ублюдка.
Он посмотрел на меня так, словно видел все мои движения раньше, чем я их делал.
— Всем будет лучше, если ты будешь с ними, — сказал он твёрдо. — Даниэлла и Арлетта сейчас важнее. Дай нам сделать грязную работу.
Ладно. Он прав. Как всегда. Моя роль — быть её щитом, а не мечом.
Когда я вышел из кабинета, я сразу увидел её.Кудряшка.
Она стояла рядом с Ридом и что-то ему доказывала — брови нахмурены, губы чуть надуты, длинные, темные кудри собраны в небрежный пучок. Светлая блузка, короткая юбка, длинные ноги на каблуках, от которых у меня в животе всё сжалось.
Возбуждение ударило резко, почти унизительно. Я перестал себе врать: никакого контроля у меня не осталось.
Если она скажет встать на колени — я встану. Она — моя королева. Всегда ею была.
Я подошёл ближе. Моя рука слегка коснулась её плеча. Она обернулась — и вздрогнула, словно пропустила разряд тока. Её темные глаза метнулись по моему лицу, на секунду остановившись на губах. Она тоже меня хочет. Она просто упрямая.
Рид нахмурился:
— Даниэлла, не лезь в мои отношения с Грейс, окей?
И ушёл.
Она смотрела ему вслед, нахмурив носик. Такая милая... до смешного.
— Не забыла про вечер? — спросил я. Мой голос был низким, тягучим.
Она отвела взгляд, скрестила руки на груди, подпирая ею собственную грудь. Чёрт. Дилан, смотри в глаза. В глаза. В глаза.
Но я не мог, потому что хотел смотреть ниже. Поэтому посмотрел чуть выше её головы.
— Не забыла, — сказала она. — Мы будем к семи.
— Хорошо.
Повисло молчание, плотное и чувственное.
— Почему, когда разговариваешь со мной, ты смотришь куда угодно, только не на меня? — спросила она тихо, но остро. Её слова были как игла, проникающая под мою стальную броню.
Я опустил взгляд на её прекрасное лицо. Её темные глаза ждали ответа.
— Я смотрю на тебя.
— Сейчас — да. Но не до этого.
Я попытался сменить тему:
— Грейс поссорилась с Ридом?
— Да. Он предложил взять паузу. Я пыталась объяснить ему, что так нельзя.
Забавно. Когда-то ей было плевать на чужие отношения. Сейчас она пытается спасать всех подряд.
— И опять ты смотришь мимо меня, — напомнила она.
— У тебя тушь осыпалась, — ляпнул я. Идиот. Макияж идеален.
— Где?
Она потянулась к сумочке, но я сделал шаг ближе. Взял её лицо в ладони, аккуратно провёл большим пальцем под глазом.
Её глаза... обычно светло-карие, сейчас потемневшие до цвета тёмного шоколада. Она смотрела на меня так, будто мир исчез, и остались только мы, пойманные в этот момент одержимости.
Справа кто-то кашлянул.
Я резко отступил. Контроль. Контроль.
— Нам нужно кое-что договорить, — сказал отец.
Я повернулся к Кудряшке:
— До вечера. Водитель вас заберёт.
Она развернулась и ушла — гордо, красиво, покачивая бёдрами. Я сглотнул. Её походка была пошлой, соблазнительной, властной.
Уже в лифте отец произнёс:
— Мне вот интересно... после отдыха вы приедете с ещё одним ребёнком?
Я закрыл глаза. Представил её беременной. С моим ребёнком. Её тело, отяжелевшее от моей жизни.
Изображения вспыхивали, как слайды. Мой живот сжался в предвкушении.
— Земля вызывает моего сына, — усмехнулся отец.
— Не смешно, — выдохнул я и вышел к машине.
Пару недель на море. С моими девочками. Вдали от Леднёва. Это было единственное правильное решение.
Я сел, позволил себе первую за весь день улыбку — хищную, собственническую.
Теперь осталось только одно — оформить этот проклятый выезд. И тогда она будет абсолютно моя.