Кодекс избранных

Дилан. Четыре года назад

Я тогда жил на чёртовом автопилоте. Дни были одинаковыми, как дешёвые сигареты у охранника моего отца — вонючие, прогорклые и оставляющие вкус пепла. Кудряшка должна была вернуться в мае. Я ждал этот месяц как собака ждет хозяина с работы. Ждал, хотя ненавидел себя за то, что ждал. Ждал, как будто от этого зависело, буду ли я дышать дальше, или перестану.

Но она не вернулась.

И чем дольше тянулось её отсутствие, тем сильнее я чувствовал, как в груди что-то начинает проседать, как будто бетонная плита сдвинулась и начала давить на рёбра.

Я пытался работать — и надо признать, работал я тогда как одержимый. Отец вёл меня в дела корпорации, но я параллельно разворачивал свой собственный бизнес. Я хотел доказать, что могу сам, без его грёбаного покровительства и фамилии.

И вот тут появился Морти.

Мортис Дюваль. Человек, который пах порохом и блевотиной

Первый раз, когда он вошёл в мой кабинет, я подумал, что это шутка. Он был похож на хищника, которого давно пора усыпить.

Широкие плечи, татуировки, заходящие под воротник грязной рубашки, голос прокуренный, как старая заброшенная шахта. Лицо — словно его собирали из осколков стекла. Всё неровное, всё резкое. Нос сломан раз десять, не меньше, под глазом — свежий синяк. И глаза... чёрные, пустые, такие, что когда они смотрели на тебя, ты хотел перестать дышать.

Он говорил медленно, будто смакуя каждое слово, и при этом его челюсть подёргивалась, как у зависимого.

— Ты тот мальчик Вронского, — хмыкнул он, обводя меня взглядом так, словно примерял на мясной крюк. — Не думал, что ты вообще существуешь. Слухи о тебе были... слишком приличные.

Я поднял бровь.

— А ты Морти. Легенда подпольных сделок. И, по совместительству, уголовник в третьем поколении.

Он засмеялся. Грязно, глухо, так что у меня по спине проскочила цепкая дрожь.

— Нравишься мне ты, мальчик. Не зассал. А большинство — ссутся.

Я тоже засмеялся — из принципа. Хотя ладони стали влажными.

Как мы начали бизнес

Морти был пиявкой, но чёртовски полезной. Он знал всех — от мелких барыг до политиков, которые торговали законами так, как другие торгуют акциями. Он открывал мне двери, в которые я бы не вошёл сам.

Поначалу я думал, что контролирую его. Ошибался.

Одну ночь мы сидели в баре — темном, прокуренном, где сквозь музыку прорезались стоны какого-то отчаявшегося караоке-певца. Морти пил виски, словно поливал им печень.

— Ты слишком чистый, — сказал он, стукнув бутылкой по столу. — Тебя это убьёт. Мир любит грязных.

— Мир любит богатых, — ответил я.

Он кивнул.

— Но выживают грязные.

И он показал мне, как быть грязным. Как нажимать на людей там, где они тоньше. Как смотреть в глаза и заставлять их врать себе. Как давить. Как подкупать. Как угрожать.

Как ломать.

И я ломал. Сначала — чужих. Потом — себя.

Девушка с телефона

Мы сидели всё в том же баре, и я обсуждал поставки, когда краем глаза увидел, как одна женщина — блондинка, слишком холёная для этого места — подошла к Морти, провела пальцем по его плечу, шепнула на ухо и протянула телефон. На экране — её собственная грудь.

Морти ухмыльнулся ей, как старый волк, забрал телефон, посмотрел... и, сука, переслал себе.

— Ты серьёзно? — спросил я, ставя стакан.

— Она сама дала, — пожал он плечами. — И знаешь что? У неё муж — Ник Леднёв.

У меня хребет будто свело.

— Леднёв? Этот политик?

— Не просто политик, — фыркнул Морти. — Этот упырь крышует полгорода. И он думает, что жена у него святая. А она, хах... — он ткнул пальцем в свой телефон, — шлюха, которая посылает мне свои сиськи, когда ему говорит, что на спа.

— И что ты с этим делаешь? — спросил я.

— Всё, что решишь ты, мальчик, — он подмигнул. — Хочешь, сольём? Хочешь, подержим на крючке?

Я не ответил. Но в голове уже собиралась идея. И я знал одну вещь:
никто не должен был держать меня на крючке.
А вот я — да.

Как начался перелом

Иногда я думаю, что мой мозг треснул не из-за. Кудряшки. Хоть она тоже приложила руку.Но трещину сделал Морти.

В ту ночь он позвонил мне, голос был хриплым:

— Мальчик... хе... кажется, за мной пришли.

— Кто?

— Леднёв. Узнал.

— Как? — я вскочил.

— Я его бабу трахнул в гримёрке одного клуба, а она включила онлайн-трансляцию случайно. Представляешь? — он рассмеялся, как псих.

Я открыл рот, чтобы выругаться, но в трубке раздался удар. Что-то тяжёлое. Потом второй. Потом приглушённые крики.

И голос — глубокий, уверенный:

— Передай своему другу Вронскому, что я благодарен за информацию. А ты... — звук затвора. — Ты больше не нужен.

Выстрел.

Грязный, влажный, такой близкий, что я будто услышал, как мозг Морти ударился о стену.

Связь оборвалась.

Я сидел в темноте. С телефоном в руке. С пустой головой. И с первым ощущением...что я больше никогда не буду прежним.

Именно тогда я понял:

я сам сделал это.
И никто меня не спасёт.

На следующее утро, когда я попытался выехать из страны, меня остановили на границе. Красные огни. Полицейские.
Леднёв успел.
Он провёл по мне лезвием власти, как я и ожидал.

С тех пор я был здесь заперт.

И именно в тот период, когда мир впервые начал у меня стрелять в голову — не пулями, а обстоятельствами — я понял, что потерять можно всё, кроме одного.
Кудряшки.

И если она не звонила...
значит, что-то случилось.
Или кто-то помешал.

И я начал искать её.
Разрывая город на части.
Становясь тем, кого она когда-то бы испугалась.

3 августа впитал в себя запах гари, пота и тревоги, хотя в офисе было чисто, а кондиционер работал. Я просто сидел за столом, глядя в собственное отражение в стеклянной поверхности, и ждал. Не знал чего, не понимал зачем, но ждал, потому что внутри крутилось странное ощущение — будто что-то должно произойти, будто воздух сгущался, будто в горле застрял крик, которого я ещё не успел издать.

И когда телефон зазвонил, я сразу понял, что это она, хотя номер был незнакомый, хотя связь дрожала, хотя дисплей мигал так, будто сам боялся. Я замер. Сердце глухо треснуло, будто по нему прошёлся сапог. Но прежде чем я потянулся к телефону, дверь кабинета распахнулась так резко, что ударилась о стену, и влетел Рид — лохматый, злой, дышащий как после марафона.

— НЕ ПОДНИМАЙ, ЗВОНКИ ПРОСЛУШИВАЮТСЯ!!! — рявкнул он так громко, что даже жалюзи дрогнули.

И я, не понимая, что происходит, остолбенел с рукой, зависшей в сантиметре над телефоном. Вибрация шла волнами, телефон будто бился о стол, умоляя взять трубку, и каждое дрожание ударяло по нервам, как ток.

— Что? — выдохнул я, но Рид уже бегал от одного роутера к другому, выдёргивал кабели, втыкал другие, вводил коды, матерился так, будто плевал кровью.

— Леднёв поднял всю сеть, он слушает всё, сука, ВСЁ, что связано с твоим номером! — бросил он, даже не глядя на меня. — Если ты поднимешь сейчас, её голос уйдёт прямиком в его архивы! А если у него будут доказательства, что ты связан с ней — конец. Нам обоим. Ей тоже.

Телефон дрожал уже почти истерично. Она звонила. Она. Моя. Даниэлла. Моя кудряшка, моя боль, мой невыдохнутый воздух. Я встал. Подошёл к столу. Пальцы тянулись к телефону сами — как инстинкт, как голод.

— Рид... — Я НЕ ЗАКОНЧИЛ! ДАЙ МНЕ МИНУТУ! — рявкнул он, вскакивая на стол, чтобы добраться до верхнего блока связи. Я смотрел на него как на психа. Он — на меня как на идиота.

— Подожди немного! Я попробую перебросить сигнал, чтобы Леднёв не смог слушать!

Но она звонила снова. И снова. И с каждым вызовом у меня внутри что-то надламывалось, будто череп трескался изнутри. Я начал ходить. Потом перестал ходить и просто стоял, застывший, как статуя на руинах. И тут... шестой звонок. Я не выдержал. Просто не выдержал.

— РИД, ОНА ЗВОНИТ!

— Я ЗНАЮ, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ!!! — он прокричал это так громко, что, кажется, окно затряслись.

Я должен был взять трубку. Она может подумать, что я... что я не хочу её слышать. Что я забыл. Что мне плевать. А мне не было плевать — мне дышать было нечем без неё. Телефон снова завибрировал. Дрожь прошла у меня по груди. Рид резко спрыгнул. Взял меня за руку.

— Дилан, если ты сейчас поднимешь и признаешь, что знаешь её — он найдёт её. Он ЗАХОЧЕТ знать, кто она. Он найдёт твою слабость. Не дай ему её. Скажи, что ты не знаешь её. И сбрось.

Я посмотрел на него. Я хотел ударить его. Убить. Разорвать на месте. Но я видел страх в его глазах. Настоящий. Неровный. Он боялся не за себя. За меня. За неё. За ту, о которой я ему больше уже ничего не рассказывал — но он видел, что я превращаюсь в маниакальное ебаное чудовище каждый раз, когда слышу её имя.

И я взял телефон. И поднял.

— Алло? Голос вылетел у меня из горла низким, ровным, ледяным — будто не я говорил, будто тот голос принадлежал кому-то другому, кому-то, кто никогда не любил, кто никогда не дышал, кто никогда не жил. Тишина. Потом...

— Дилан? Это Даниэлла.

Моё сердце сорвалось, как выстрел. Грудь прожгло. Воздух исчез. Сука, я стоял, но ноги стали ватными. Мой мозг орал: «Возьми её. Скажи ей. Скажи всё.» Но Рид ударил меня локтем в бок и показал жест: «ГОВОРИ И СБРАСЫВАЙ!!!» Я сглотнул, вырвал голос из собственного горла и сказал то, что убило меня.

— Я... не помню никакой Даниэллы.

И сбросил. Просто сбросил. Как будто это была не она. Как будто она была никто. Как будто три секунды назад не разговаривал с самой большой частью своей души. Телефон упал на стол. И я вместе с ним. Я не дышал. Я не жил. Я просто сидел и слушал тишину, которая была громче любого выстрела, который я когда-либо слышал. Через пять минут Рид выдохнул, устало опустился на диван и сказал:

— Всё. Он отключён. Теперь ты можешь перезвонить.

Я перезвонил. Ещё раз. Потом ещё. И ещё. И ещё. Она не взяла. Даже не посмотрела. Даже не дала шанс. И в тот момент я понял, что Леднёв не просто отрезал связь. Он отрезал кусок меня.

Иногда разрушение не звучит как взрыв, не пахнет гарью и не оставляет после себя руины. Иногда разрушение — тихое, аккуратное, почти нежное, как рука хирурга, который режет живое, но делает это ласково, с улыбкой, будто хочет сказать: «Я делаю это ради твоего же блага». Но то, что начал творить Леднёв, было не лаской и не хирургией. Это было методичное, хладнокровное, тщательно спланированное вскрытие моей жизни — пока она не начала хрипеть в судорогах.

Началось всё с того самого дня, когда я сказал Даниэлле, что не помню её. После этого не было ничего: ни воздуха, ни времени, ни меня самого — будто я остался в той трубке и висел там, в пустоте. И именно в эту пустоту, когда я был максимально уязвим, Леднёв вбил первый гвоздь.

Сначала рухнул склад №3.
Это произошло не громко. Не эффектно.
Это было подло.

Мне позвонили в два часа ночи — тот час, когда сон самый глубокий, когда даже ад отдыхает. Я поднялся, чувствуя, как сердце колотится в висках, будто пытается пробить себе путь наружу. Рид проснулся в соседнем кабинете — мы тогда ночевали в офисе почти каждую ночь — и уже сидел на диване, прижимая телефон к уху, глядя на меня глазами человека, который слышит что-то чужое и ужасное.

— Дилан... — тихо сказал он. — Он начал.

Я только кивнул. Я уже понимал. Леднёв — это не человек. Это спрут. Он не бьёт кулаком. Он затягивает щупальца.

Когда мы приехали на склад, там уже работали пожарные. Никакой драмы: ни черноты, ни взрывов, ни грохота. Просто... тепло. И запах. И тишина. Будто кто-то поставил огромную свечу на середину помещения, подождал, пока она дотлеет до основания, а потом ушёл, насвистывая.

Пожарный подошёл ко мне, снял шлем и медленно покачал головой.

— Это поджог, мистер Вронский. Аккуратный. Очень профессиональный.

Я тогда впервые почувствовал, что мир вокруг меня начинает смещаться, словно его покосило ветром.

— Сколько мы потеряли? — выдавил я.

Рид ответил сам, проверив список грузов, которые хранились именно в этом складе.

— Миллионов семь-десять. В зависимости от курса и поставщиков.

— Отлично, — сказал я так спокойно, что даже пожарный посмотрел на меня с тревогой. — Просто отлично.

Но это был только первый шаг. Леднёв не был бы Леднёвым, если бы остановился.

Через два дня у нас «случайно» заблокировали счёт.
Через четыре — к офису пришла налоговая.
Через неделю — исчезли две фуры.
Через десять дней — начали увольняться сотрудники, которым резко поступили щедрые предложения от конкурентов.

Конкуренты, конечно же, и представить не могли, что их «анонимный благодетель» — сам Николай Сергеевич Леднёв, который, не запачкав рук, начал разбирать меня на части.

Я видел, как мой бизнес начал тонуть. Не взрывом, не громом. А тихо, как будто его накрыло толстым слоем мокрого снега.

Но настоящий кошмар начался не в бухгалтерии и не в налоговой. Настоящий кошмар начался в прессе.

В один из дней Рид влетел в кабинет с лицом, какого я ещё никогда не видел. Он был... не испуганным. Он был ошарашенным. Потрясённым, как будто на его глазах ангел спрыгнул с крыши и разбился.

— Ты должен это видеть, — просто сказал он и протянул мне планшет.

На экране — новость.
Не большая.
Не громкая.
Но выверенная, словно её собирали по атомам.

«Конфликт между предпринимателем Диланом Вронским и бизнес-структурами депутата Леднёва начал выходить за рамки делового поля. Источники сообщают о возможной попытке рейдерского давления на компанию Вронского, который, по слухам, не может покинуть страну, поскольку проходит проверку правоохранительных органов.»

И ниже, как удар в висок:

«По неподтверждённым данным, конфликт носит личный характер.»

Я почувствовал, как у меня перехватило горло.
Потому что это была прямая угроза.

Личная. Потому что встречный конфликт между нами начался с того, что Морти трахал его жену.
Потому что я подсунул ему эту информацию. Потому что он понял: я — слабое звено, я — тот, кто может заплатить.

И он начал.

Я помню, как Рид посмотрел на меня тогда — так, будто пытался понять, остановлюсь ли я, или смогу пойти до конца.

— Он не оставит тебя в покое, — сказал он. — Он будет давить, пока не сломает. Или пока ты не сломаешь его.

Я не ответил. Я просто вышел из кабинета и спустился в парковку, потому что не мог дышать в четырёх стенах. Воздух был тяжёлым, будто его кто-то пропитал железом. Машины стояли ровно, как солдаты, но я видел картину перед собой чётко: кровь, бетон, крики. Не потому, что я был параноиком. Потому что я знал, как Леднёв работает.

Он не угрожает словами.
Он угрожает реальностью.

Тогда же я заметил человека в тени — худой, в чёрной куртке, будто просто курящий. Но когда я сделал шаг, он сделал шаг назад. Когда я остановился — он стоял. Когда я достал телефон — он развернулся и ушёл.

Рид спустился через пять минут и только посмотрел на меня.

— Ты видел?

— Видел.

— Думаешь, он?

— А кто ещё?

Мы пошли обратно в офис, но внутри меня что-то уже ломалось. Впервые за много лет я почувствовал не ярость, не бешенство — а пустоту, которая начинает грызть изнутри, как крыса.

На следующий день ещё одна новость появилась в сети — уже грязнее, жёстче, с намёками:

«Вронский связан с криминальными структурами?»
«Склад Вронского сгорел. Подозревают поджог. Причастны люди депутата?»
«Личная месть или игра вслепую?»

И под каждым заголовком — мой чёртов портрет.
Где я выглядел так, будто мог убить человека за одно слово.

И тогда я понял, что он делает.
Он строит мне образ.
Образ преступника.
Образ опасного, нестабильного, грязного типа.
Чтобы потом, когда он сломает меня полностью, никто не удивился.
И никто не заступился.

Мне понадобилось три дня, чтобы собрать в уме всю цепочку.
Три дня — чтобы понять, что это не бизнес-война.
Это месть.
Методичная.
Садистская.
Личная.

И в эти три дня я перестал быть человеком, которым был раньше.
Потому что, когда ты видишь, как твой мир рушится под чужими ногами, ты меняешься.
Ты перестаёшь верить в случайности.
Ты перестаёшь верить в закон.
Ты перестаёшь верить в себя.

И я изменился.

Я стал резким, злее, жестче.
Я начал давить своих людей так, будто они могли выдать нашу слабость.
Я начал подозревать каждого.
Я перестал спать.
Я перестал есть.
Я начал жить в режиме зверя, которого загнали в угол.

Я понимал, что Леднёв будет давить дальше.
Будет.
Пока я не рухну.
Пока я не взорвусь.
Пока не сорвусь в ту бездну, куда он меня тащил.

И я сорвался.

Потому что после всего этого — после склада, после фур, после счетов, после прессы — он сделал худшее.

Он нашёл, кто такая Даниэлла.

Он ещё не знал, что она моя.
Но он знал, что она мне звонила.
Это было достаточно.

И тогда я понял:
Это уже не бизнес.
Это не деньги.
Это даже не месть за жену.

Это война.

И в этой войне я уже начинал сходить с ума.

Иногда мне кажется, что вражда между мной и Леднёвым началась ещё до моего рождения, как будто наши отцы когда-то закопали яд между фундаментами своих компаний, и он десятилетиями просачивался сквозь бетон, пока не коснулся меня. Мой отец не любил говорить об этом, но в семейных архивах, которые я в итоге расковырял, когда бизнес начал рушиться, я нашёл папку с логотипом компании Леднёва, скреплённую чёрной резинкой. А там — соглашение, которое никогда не вступило в силу: стратегическое партнёрство, которое мой отец разорвал в последний момент, потому что обнаружил, что Леднёв проталкивал фальсифицированные отчёты, чтобы получить доступ к нашим ресурсам и позже прибрать их к рукам. Если бы сделка состоялась, мы бы потеряли половину своего холдинга. Отец просто ударил по нему первым, хотя официально — "по закону", но в бизнесе никто не верит в законность, если она вредит твоим планам. Леднёв этого не простил. И не простил моему отцу, и потом — мне, просто потому что я носил его фамилию.

Когда я пришёл в бизнес, Леднёв уже смотрел на меня так, будто хотел раздробить мой череп. Он никогда не поднимал руку, но каждое слово было точным и острым, как будто он заранее знал, куда ударить, чтобы кровь пошла внутри, а снаружи никто ничего не заметил. А я тогда был слишком молод, слишком уверен, что всё можно решить логикой и цифрами, но в этой игре главной валютой было ненавидеть правильно.

Когда жена Леднёва наглоталась таблеток, я узнал об этом раньше, чем новостные порталы. Мне позвонил один из тех, кого раньше держал Морти — узкое звено, которое я не сжёг после его смерти, потому что эти люди были тихими, послушными и отличались той самой лояльностью, которую покупают не деньгами, а страхом. Он сказал: "Босс, жена Леднёва лежит в ванной. Похоже, это не сплетни."

Первое, что я почувствовал, был не шок и не злорадство. Это была... тишина. Глухая, сухая тишина, как будто в мире отключили звук. Я сел, положил ладони на стол и понял, что ненависть Леднёва не родилась на пустом месте — он всегда жил в аду, который сам себе построил, и я просто стал частью его ландшафта.

Однако мысль, что его личная жизнь рухнула, пришлась мне по вкусу. Любая трещина в его броне означала, что он сейчас будет более уязвим, более импульсивен, а значит и более глуп. А глупость — это идеальная почва для хитрой войны.

Он начал топить мою компанию почти сразу после смерти Морти, и я бы сказал, что это было ожидаемо, если бы не масштабы его активности. Он подключил налоговую, которая внезапно "обнаружила ошибки в отчётности", хотя их не было и быть не могло. Он подтолкнул двух наших поставщиков расторгнуть контракты под угрозой "проверок". Он начал давить на банки, которые моментально подняли проценты по кредитным линиям. И всё это произошло в течение недели — будто он заранее держал план в папке, которую только и ждал подходящего момента раскрыть.

Меня вызывали на допросы как свидетеля по делу Морти, хотя я к его смерти формально не имел отношения. Меня держали в полиции до поздней ночи, задавая одни и те же вопросы, просто чтобы выбить из графика и сломать ритм. Но самое мерзкое — Леднёв прекрасно понимал, что я в этот момент был нестабилен, потому что потерял связь с Даниэллой; он знал, что мы годами были не просто парой, а чем-то большим, что его люди прослушивали мой офис, когда она позвонила; он знал, что этот звонок был для меня переломной точкой. И он давил туда.

По ночам я перестал спать. Я жил на кофе, адреналине и голой ярости. Когда ты долго не спишь, мир меняется: всё начинает дрожать по краям, как будто реальность стала чуть менее устойчивой, и ты не понимаешь, ты падаешь или это только кажется. И в этой дрожащей реальности я придумал месть, которая не попадёт ни в одну новостную ленту, но заставит его каждое утро просыпаться с мыслью, что я где-то рядом.

Первое, что я сделал — нашёл его слабые места. Не компания. Люди. Конкретные люди. Его замы, его бухгалтер, его два ключевых директора, один из которых был уязвим к азарту, а второй — к женщинам. Я не ломал их напрямую — это было бы глупо. Я создал вокруг них атмосферу паранойи. Я подкинул бухгалтеру документы, которые якобы подписал он, но которые могли привести его под статью. Он три недели не спал, боялся зайти в собственный кабинет. Директора, который любил женщин, я подключил через одну мою старую знакомую, которая вела себя настолько идеально, что он в неё влюбился. Она исчезла внезапно, оставив несколько намёков на "утёкшие личные фото", хотя их не было. Он бегал к Леднёву каждые два часа, умоляя проверить серверы компании. Никакой утечки, конечно, не было, но его истерика помешала одному крупному контракту. И всё это время Леднёв понимал, что это я, но не мог доказать. Это сводило его с ума.

Однажды он вызвал меня "на разговор". Без камер, без свидетелей, в заброшенном складе, который раньше принадлежал Морти. Я приехал. Не потому, что боялся его, а потому что хотел наконец увидеть его лицо при свете реального разговора, а не через призму его вечно улыбающихся пресс-релизов.

Он стоял у стены, небрежно крутя в руках упаковку таблеток — тех самых, что приняла его жена. Серые глаза, тёмные волосы, и выражение лица такое, будто он пытается разглядеть в моей голове трещину. Он был спокойным, но это спокойствие было неправильным — оно напоминало тишину перед тем, как рушится дом.

— Ты хочешь войны, Вронский? — Его голос был ровным, но внутри него слышалась усталость, такая глухая, что она скреблась под кожей. — Потому что если хочешь — я дам тебе войну. Но предупреждаю сразу: ты не знаешь, что умеют отчаявшиеся люди.

Я подошёл ближе. Я видел его зрачки — расширенные, чёрные, как яма.

— Ты начал первый. И ты проиграешь. Потому что ты делаешь всё слишком громко, а я — слишком тихо.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, я топил твою компанию из-за какого-то Морти? Или из-за того, что ты отправил мою жену в постель к этому ублюдку?

Я приподнял бровь.

— Я никого никуда не отправлял. Она сама сделала выбор.

Его лицо дрогнуло. Чуть-чуть, едва заметно, но я увидел этот едкий блеск боли.

— Ты напоминаешь мне твоего отца, — сказал он тихо. — Слишком умный. Слишком наглый. И уверенный, что мир у твоих ног. Но твой отец забрал у меня всё. Годами. Он не просто разрушил мою карьеру — он уничтожил мою репутацию. Он сделал так, что меня никто не звал в партнёры. Он вычеркнул меня из игры. А теперь ты — его продолжение.

— Я не мой отец, — сказал я холодно.

— Нет, — согласился он. — Хуже.

Он подошёл вплотную.

— Она умерла из-за тебя.

Я рассмеялся.

— Она умерла из-за тебя, Леднёв. Потому что ты не видел, что у тебя дома. Потому что ты всю жизнь воевал со всеми, кроме самого себя.

Он ударил меня. Быстро, резко, под дых, так, что я согнулся. Руку я не поднял. Он хотел реакции, хотел драки, хотел крови. Но не получил.

— Я тебя уничтожу, — прошипел он над моим ухом. — Если не бизнесом, то руками.

— Попробуй, — сказал я. — Но знай: когда ты уснёшь — я буду рядом. Когда ты сядешь за руль — я буду рядом. Когда ты включишь телефон — я буду в нём первым номером. И ничего, что я сделаю, никто никогда не увидит.

Он отступил, и я видел, что ему стало страшно. Не за себя. За свою империю. За свой остаток власти. За то, что он понял: я перестал играть честно.

Это был момент, когда я понял, что перешёл грань. Стал ли я психом? Возможно. Но психи — это те, кто действует без плана. А у меня план был. И он становился красивее с каждым днём.

И когда я уходил со склада, я впервые ощутил, что тишина — мой союзник. Тишина и холод. И ненависть, которая не кричит, а дышит ровно и глубоко, как сердце зверя, который только ждёт нужный момент, чтобы выйти из тени.