Кодекс избранных

— Правила просты, кудряшка.Правда или выстрел. Я задаю вопрос, и если ты не хочешь отвечать — просто стреляешь себе в голову. И всё. Перед этим можешь выпить скотч для храбрости.

Он говорил спокойно, будто обсуждал прогноз погоды, и это сводило меня с ума.

Он разлил напиток в бокалы, а я смотрела на каждый его точный, выверенный жест — будто он отмерял не скотч, а минуты моей жизни.

Пальцы сами начали постукивать по колену, отбивая ритм, который выбивало моё сердце.

— А если ты умрёшь — все подумают, что это я тебя убила, — процедила я, чувствуя, как дернулся правый глаз. — Пистолет же я принесла.

— Не волнуйся, я это уже проконтролировал.

— А если умру я?! Что будет с моей дочкой?— слова сорвались резко, в горле появилось жгучее, неприятное ощущение, словно там застрял комок ярости и страха.

— Безбедное будущее, — хмыкнул он. Горько. Почти устало. Как будто ему неприятно даже говорить это. Или слишком приятно — не разберёшь.

Мой желудок скрутило.

— Ты чёртов псих.

— Тебе не идут прямые волосы.

— Очень важная информация перед чьей-то смертью. Спасибо,— я закатила глаза так резко, что заболели глаза.

Он хищно улыбнулся, будто ему нравилось каждое моё движение, каждое бесконтрольное проявление эмоций.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулак — костяшки хрустнули, звук отдался в груди вибрацией, и мне захотелось ударить его этим кулаком в лицо.

Но я сидела неподвижно, как натянутая струна, и только нога отбивала нервный ритм по полу — тук-тук-тук — как отсчёт перед казнью.

Дилан откинулся на спинку стула и повертел пистолет между пальцами.

Легко. Привычно. Как человек, который знает, что оружие любит его больше, чем люди.

— Начнём?— спросил он, будто это свидание, а не потенциальное убийство.

Я сжала бокал, чувствуя, как холодное стекло впивается в ладонь, и посмотрела ему прямо в глаза, которые светились в темноте почти нечеловеческим светом.

Вот псих.
Вот демон.
Вот тот, кого я должна бояться.
Но почему-то... боюсь меньше, чем должна.

Я разом опрокинула в себя скотч, так быстро, что жидкость даже не успела обжечь горло — просто провалилась внутрь, будто я глотала пламя. Дилан вскинул брови, и, к моему бешенству, медленно, издевательски медленно... захлопал.

— Молодец.

— Кто начинает задавать вопросы?

— Считалочка?

Сердце пропустило удар так резко, что я почувствовала короткую боль под ребрами.

— Считай.

Он вытянул руку между нами и начал двигать пальцем — от себя ко мне, от меня к себе, будто отбивал ритм нашей судьбы, и у меня перед глазами замелькал детский бубнёж, которым я раньше выбирала, кому бить бутылкой в «Правда или Действие».

На ком слово — тот дурной, у кого пуля — тот второй... чёрт, я даже не помню слов, но его палец двигался всё быстрее, как метроном, который решал, кому из нас сегодня повезёт меньше.

— Выпало на меня, — сказал он, убирая руку и глядя так, будто уже получил удовольствие. — Я первый задаю вопрос.

Мои губы пересохли моментально; я почувствовала, как кожа на них натянулась, будто вот-вот треснет. Я поставила локти на стол, пытаясь сохранить видимость хладнокровия. Нет, я не буду играть. Ни за что.

Под столом — тихо, аккуратно, почти незаметно — я стянула каблуки. Они упали на пол почти бесшумно, как две маленькие капитуляции.

— Сколько у—

Он не успел договорить. Я подорвалась с места, так резко, что стул отлетел назад, ударяясь о пол металлическим лязгом. Я рванула к двери с той скоростью, какой не видела от себя со времён своих догонялок с Диланом.

Я не больная. Я не сумасшедшая. Я не буду участвовать в этой херне.

За спиной — тяжёлый, раздражённый выдох.

Я дёрнула дверь. Ещё раз. Снова. Металл дрогнул, но не поддался. Заперто. Заперто, мать его, как будто специально.

— Пожалуйста... — прошептала я, даже не понимая, кому.

Я не оборачивалась. Я слышала, что он не идёт за мной — и это пугало больше, чем если бы он шёл.

Я метнулась в глубь зала, между статуй и фигур — восковые лица, каменные руки, пустые глазницы, тени, похожие на людей, но не людей. Ужас лип к коже. Казалось, что в каждом углу что-то шевелится.

Дыхание сбилось, шаги стучали эхом, и я обернулась на секунду — пусто. Тишина. Только музыка из зала, приглушённая, но рвущаяся внутрь.

И когда я завернула за очередную полку...
меня подхватили, резким, отрывистым движением, будто я ничего не весила, и перекинули через чьё-то плечо.

— ДИЛАН! Я не хочу играть!

Мой голос сорвался на панический визг, хотя я ненавидела себя за это.

Он молчал. Просто нёс меня, будто очередной экспонат музея, через весь зал — между стеллажами, мимо картин, мимо холодных лиц фигур — и остановился только тогда, когда я почувствовала, как меня усаживают...на стол.

И ровно в ту секунду я почувствовала под собой твёрдое, знакомой формы давление.

Пистолет.

У меня расширились глаза, дыхание застряло в груди.

Он придвинулся ближе, так близко, что его тень накрыла меня целиком.

— Хватит убегать. Посмотри реальности в глаза. Ты же не наивная девочка, которой ты так усердно притворяешься. Сядь за этот стол... или я сниму с тебя всё прямо здесь и напомню тебе, что у тебя нет ни одного выхода. Ни через двери. Ни через окна. Ни через ложь.

Он произнёс это спокойно, почти лениво, но в голосе был стальной клинок.

У меня пересохло во рту, язык будто прилип к нёбу.

— Ладно... отпусти меня.

И он отпустил. Слишком быстро. Слишком послушно. Так, как хищники иногда отпускают добычу, чтобы она не перестала дёргаться.

Я спрыгнула со стола, ноги на мгновение дрогнули, и я торопливо сунула их обратно в каблук.

Я снова села за этот чёртов стол, чувствуя, как пульсация пляшет в висках, а в груди — бешеные удары сердца. Пистолет теперь лежал перед ним, а по моему позвоночнику прошлась холодная, липкая дрожь.

Дилан наклонился так близко, что, хотя я пыталась не выдать дрожи, но она всё равно пробежала по позвоночнику, потому что его дыхание коснулось кожи, и я ощутила, как в груди всё сжалось. Он положил пистолет между нами, будто хотел подчеркнуть, что, пока я думаю о последствиях, он контролирует правила.

— Вопрос первый, кудряшка.

Голос был мягким, но в этой мягкости что-то звенело, и, хотя он не повышал тон, мне казалось, что каждое слово бьёт по нервам.

Я почувствовала, как пульс поднимается к горлу, и даже попытка сделать вдох не помогла, потому что воздух стал густым. Он играл пальцем по стеклу бокала, и этот скользящий звук бил по моим ушам, пока я старалась не смотреть на пистолет, лежащий так близко, что достаточно было бы лишь протянуть руку.

— Скажи мне...— его голос стал ниже, темнее, словно он хотел, чтобы я провалилась в него, — когда ты решила, что я твой враг? Не почему — когда. Конкретную секунду.

Меня будто ударило. Не вопрос — приговор.

Я знала ответ сразу, но сказать его вслух, глядя ему в глаза, было почти невозможно, потому что эта правда была о моей слабости, а он больше всего на свете любил видеть, где я ломаюсь.

Он слегка склонил голову и улыбнулся краем губы, хотя в глазах не было ни тени улыбки.

— Если промолчишь — стреляешь. Правила простые.

Колени под столом задрожали, и я выпрямила спину слишком резко, чтобы скрыть это, но мои пальцы всё равно сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Я смотрела на него, но не видела — перед глазами будто стояла та секунда, после которой всё пошло под откос.

Я не хочу играть. Я не хочу умирать. Но я ещё меньше хочу, чтобы он победил.

Я вдохнула, стараясь, чтобы дыхание не сорвалось. Глаза сами опустились на стол, где в дереве была узкая неровная царапина — маленькая, но резкая, почти такая же, как разрыв между нами.

— Тогда, когда ты пригрозил судом.

Голос сорвался, хоть я пыталась говорить ровно.

Дилан будто замер. Даже моргнуть забыл. Потом его взгляд медленно поднялся и впился в меня, и я ощутила, как всё леденеет внутри, хотя я впервые за долгое время сказала правду — ту самую, от которой уже давно пыталась убежать.

— В тот момент ты стал моим врагом, — сказала я, и голос дрогнул, но я не отступила. — Потому что впервые показал, что готов разрушить всё, что для меня важно.

Он едва заметно втянул воздух — не резко, а так, будто это было рефлекторно, как будто мои слова ударили по нему сильнее, чем пуля. Пальцы, которые он держал на столе спокойно, чуть дёрнулись; затем он медленно откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть выражение, которое не успел скрыть.

— Хорошо, — сказал он тихо, и это "хорошо" прозвучало так, словно он заставил себя его произнести. — Твоя правда засчитана.

Но когда он снова посмотрел на меня, его взгляд стал тяжелее, темнее — и, хотя он формально принял мой ответ, я понимала, что попала куда-то глубже, чем собиралась.

— Теперь моя очередь задать следующий вопрос.

И впервые за весь вечер я почувствовала:
мне, возможно, стоило выбрать пулю.

Я даже не стала обдумывать его вопрос, потому что ответ уже стоял комом в горле, и если бы я промолчала, я бы просто задохнулась.

— Почему ты сбросил трубку четыре года назад? — этот вопрос был моим старым, гноящимся шрамом.

Он улыбнулся так спокойно, будто я спросила его про погоду, но когда он потянулся к пистолету, что лежал между нами, у меня внутри всё взорвалось: я рванула быстрее и схватила оружие первой, отчего он сузил глаза так, будто я нарушила священный ритуал.

— Неужели выстрел в голову интереснее, чем правда? — спросила я, а он прикусил губу — лениво, раздражающе.

— Окей. Хочешь правду? — его голос стал холодным, как сталь. — В тот день я узнал, что меня прослушивают, и мне пришлось взять трубку и сказать, что я не знаю никаких Даниэлл, но самое забавное — когда я перезвонил, почти сразу, я уже не дозвонился. Пробовал множество телефонов, но ты сменила, чёрт возьми, номер. И из-за этого ты ничего не сказала мне о МОЕЙ дочери.

Он говорил монотонно, словно зачитывал прогноз новостей, однако каждое слово садилось на меня тяжелее, чем предыдущие, и сердце будто соскользнуло куда-то вниз. Он перезванивал? Он пытался? Мы ведь... могли быть...

— Кто тебя прослушивал? — спросила я почти шёпотом, чувствуя, как грудь сжимается, будто вокруг неё стягивают ремень.

Он фыркнул:

— Это уже второй вопрос. Нарушаешь правила.

Я положила пистолет обратно на стол и, наблюдая, как он следит за каждым моим жестом, налила себе скотч. Выпила залпом, будто это могло сжечь всё внутри. Ненавижу эту игру.

— Моя очередь, — сказал он, его голубые глаза сверкнули, и улыбка стала хищной. — Сколько у тебя было отношений после меня? И сколько раз ты за это время занималась сексом?

Я выдохнула это почти зло.

— Ноль. — Я смотрела на него, не моргая.

И он — этот псих — улыбнулся так сладко, что на его скулах появились ямочки. Ямочки. Господи. Я никогда их не замечала. Он провёл языком по губе, и меня будто ударило воспоминанием о его татуировке, где он был "внутри и снаружи".

— У меня тоже никого не было после тебя, — ответила он, хотя это не входило в правила, потому что он хотел, чтобы я знала.

— Я всё равно тебе не верю.— ответила я сразу, пристально смотря в его холодные, словно небо глаза.

Он наклонил голову, словно смотрел на ребёнка, который упрямится ради вида.

— Веришь. Ты просто не хочешь признаваться. Я трахал тебя столько раз в нашу первую ночь, что это невозможно сосчитать на пальцах рук, — его взгляд стал голодным, он смотрел на моё платье, которое едва сдерживало грудь. — Ты отключалась от истощения. А потом просыпалась, чтобы снова получить удовольствие, потому что моё воздержание заставляло тебя дрожать, и ты это видела.

Он даже рассмеялся — пронзительно, опасно.

— Это всё из-за воздержания, и, кстати, мне приносило чудовищную пытку ждать всю неделю до следующих выходных, пока я не мог снова тебя трахнуть. Он приподнял бровь. — Кстати, не хочешь заняться этим сейчас?

Глаза его были абсолютно серьёзными, хотя на губах всё ещё играла насмешливая тень улыбки, и я не знала — он шутит или готов сорваться прямо сейчас. Я просто проигнорировала.

— Мой вопрос. — Я перехватила инициативу. — Ты действительно собирался забрать мою дочь? И это ты за ней следишь?

Он нахмурился так резко, будто я сказала что-то абсурдное:

— Что? Кто за ней следит?

— Винс тебе не сказал? — я почувствовала, как растёт тревога, и от этого голос стал резче. — Летти говорит, что видит кого-то возле сада. И в парке тоже. Ты знал? Отвечай.

Он молчал, но это было не просто молчание — он, будто что-то собирал внутри, смотрел в сторону, затем перевёл взгляд обратно, прижал губы, и прежде чем я успела сделать вдох, он поднял пистолет и приставил его к своему виску.

И нажал.

Щелчок. Сухой. Глухой. Короткий.

Пуля не выстрелила. Но у меня холод прошёл по пальцам так резко, что я даже не смогла вдохнуть.

Он посмотрел на меня мутно-серьёзным взглядом:

— Видишь? — сказал он тихо, почти нежно. — Я не вру.

Я не могла дышать. Его «Рулетка» была не просто демонстрацией правды, а клинком, воткнутым мне в душу. Этот псих готов был умереть, чтобы доказать мне свою честность? Или чтобы сломать меня?

— Моя очередь. — Его голос прозвучал как шелест змеи. Он отложил пистолет обратно на стол, между нами, как приманку. — Скажи мне, кудряшка, ты скучала по моим жёстким трахам? По тому, как я входил в тебя до боли, пока ты не начинала скулить моё имя, умоляя о большем?

Я замерла. Он не просто задал вопрос. Он выпотрошил мои самые тёмные воспоминания, самые запретные ощущения, которые я так старательно хоронила под слоем праведности. Мои щёки вспыхнули, а тело предательски отозвалось лёгкой дрожью. Скучала ли я?

Я посмотрела на пистолет. На эту холодную, блестящую сталь, лежащую между нами, как символ его абсолютной власти. Он ждал. Он видел мою растерянность, моё смятение.

И тут что-то внутри меня щелкнуло. Принципы, которыми я жила последние пять лет, рассыпались прахом. Я не была той праведницей, которой хотела казаться. Я была сломленной женщиной, загнанной в угол, и эта игра высасывала из меня последние силы.

Мои пальцы, внезапно ставшие тяжёлыми и непослушными, потянулись к пистолету. Дрожь пронзила всё тело, когда я схватила его. Металл был холодным, скользким. Он смотрел. Дилан не пошевелился, лишь его голубые глаза, как два прожектора, впились в моё лицо. Он ждал.

Я поднесла пистолет к своему виску. Холодное дуло, как ледяной поцелуй смерти, прижалось к коже. Это было не просто оружие. Это было обещание забвения. Обещание прекратить эту пытку.

Я почувствовала, как моё сердце забилось в горле, пытаясь вырваться. Адреналин залил все вены. Я закрыла глаза. На секунду.

Внимательный взгляд Дилана жёг меня сквозь закрытые веки. Он видел всё. Мою слабость, моё отчаяние, мою готовность к полному разрушению.

Я нажала на курок.
Щелчок.
Сухой.
Глухой.
Короткий.
Пуля не выстрелила.

Мои глаза распахнулись. В них отразился его насмешливый, триумфальный взгляд.

Он медленно выдохнул.

Я расхохоталась. Это был не смех радости или облегчения, а истерический, горький хохот, который вырвался из самых глубин сломленной души. Меня было не остановить, потому что это был единственный способ не заплакать, не упасть, не ползать у его ног. Скотч, видимо, всё-таки ударил в голову. Или, что вероятнее, долбанный адреналин, который я получила от дула у виска, заблокировал всё.

— Ты никогда не выигрываешь в моей игре, кудряшка, — его голос был тихим, почти ласковым, но в нём звенела сталь. — Никогда.

— Ты... ты... псих, — выдавила я сквозь смех, который тут же оборвался, когда я осознала всю мерзость ситуации.

Мы выстрелили два раза, и в пистолете, который он теперь лениво крутил на столе, где-то одна чертова пуля лежала и ждала своего часа. Она была не просто в пистолете; она была в этой комнате, в этой игре, в воздухе между нами.

Я посмотрела на Дилана, и его невозмутимость заставила меня разозлиться ещё сильнее.

— Моя очередь, — прошипела я, чувствуя, как моё тело горит от злости и возбуждения, которое неизбежно рождалось рядом с ним.

Он усмехнулся, словно почувствовал, как моё тело реагирует на опасность.

— Ты ненавидишь Николая Леднёва из-за каких-то ваших личных счетов? — спросила я, выбрасывая вопрос, который давно хотела задать.

— Верно, — невозмутимо ответил он, и я не ожидала, что он ответит так прямо.

Это было моё маленькое, но важное очко. Он подтвердил, что моя связь с Николаем Леднёвым — лишь следствие его войны.

— Почему ты меня трахнул в нашу первую ночь, если знал, что я была девственницей? — мой голос стал низким, пошлым, и я намеренно сфокусировала взгляд на его татуировке на груди, которую скрывала чёрная рубашка, чтобы наказать его воспоминанием. — И это было не просто трахнуть. Это было забить меня своим членом в кровать, пока я не начала плакать, в мои гребаные восемнадцать лет.

Его глаза потемнели, словно тень накрыла их. Он откинулся на стуле, и его широкая грудь напряглась под рубашкой.

— Я знал, что ты девственница, кудряшка, — голос его стал хриплым, тягучим, — но это только подстегнуло меня. Мне хотелось твой первый раз, твою боль, твои слёзы, чтобы ты запомнила меня, чтобы ты никогда не забыла, кто тебя впервые так сильно трахнул, сразу после того, как ты задула свечи.

Он наклонился вперёд, и его взгляд скользнул по вырезу моего платья, задержавшись на набухших сосках, которые выдавали моё возбуждение, хотя я ненавидела себя за это.

— А ты помнишь, как ты, в конце концов, обхватила меня своими ногами так сильно, что я думал, ты сломаешь мне бёдра? И как ты умоляла кончить в тебя? — его голос был шёпотом, грязным и интимным, отчего по моему телу прошла новая волна дрожи.

Я сглотнула. Это было слишком горячо, слишком реально. Химия между нами поднималась, как пар, несмотря на пистолет на столе и боль в сердце.

Он медленно, наслаждаясь, поднял палец.

— Моя очередь. — Он снова стал хозяином игры, и его глаза прищурились.

— Если бы я сказал тебе сейчас, что у меня есть записи нашей первой ночи — полностью, с твоими криками, стонами и мольбами — ты бы умоляла меня посмотреть их вместе?

— Нет, ни за что. — Я мотнула головой, потому что даже мысль о просмотре этих записей заставила меня почувствовать себя грязной. — Мне кажется, эта игра свернула не туда.

— Тебе кажется, моя любимая кудряшка. — Его глаза горели безумием, и он не отводил взгляда.

— Даже не надо называть меня любимой, это не так, — прошипела я.

— Ты не веришь, что я тебя люблю? — спросил он с такой извращенной нежностью, что моё тело снова покрылось мурашками.

— Не верю. Тот, кто любит, не грозит отсудить дочь и не шантажирует меня фотографиями, кстати, удали их.

— Я сохраню их на память. — Его улыбка была хищной. — То есть и ты меня не любила, если судить по твоей логике. Могла всё-таки сказать о дочери.

— А ты мог найти меня, если хотел, — отрезала я.

— А я хотел, но увы, я не могу выехать за пределы этой страны. Наш русский Леднёв постарался.

Я нахмурилась так резко, что у меня между бровями сразу заложило боль.

— В смысле?

Он хохотнул, причём это был тот смех, в котором чувствовалась и злость, и безумие, и какая-то странная тоска.

— Он настолько меня ненавидит, что подставил меня, и теперь у меня проблемы с полицией, поэтому я не могу приехать, и да, это он прослушивал мой телефон тогда. Леднёв — источник всех наших с тобой бед.

Я искала в его лице хоть одну дрожащую тень лжи, какую-нибудь фальшь, за которую можно было бы ухватиться, но его глаза оставались такими чистыми и безумно правдивыми, что меня перекосило.

— Он знает, что Арлетта твоя дочь?

— Если только ты ему не сказала.

— Он может быть для неё опасен?

— Именно из-за этого я не контактирую с нашей Летти, кудряшка, — прошептал он, и этот намёк на заботу был хуже любого удара.

Он поднялся так резко, что стул заскрипел, и навис надо мной — тяжёлый, огромный, горячий, будто тень, которая всегда находила меня, даже когда я пыталась спрятаться. Он подался вперёд, и его дыхание коснулось моей щеки, отчего сердце дёрнулось, будто я проглотила электрический заряд.

— Я так хочу её увидеть, — его голос дрогнул, но не в слабости, а в какой-то болезненной, хищной нежности. — Ты не представляешь. Мне так трудно отводить от неё взгляд, я мечтаю, чтобы она назвала меня папой и чтобы я мог взять её на руки. Я так чертовски хочу увидеть тебя снова беременной. С моим ребёнком внутри тебя. И это точно когда-то произойдёт снова, я тебе обещаю.

С каждым словом у меня перехватывало дыхание, будто воздух стал ядом. Мне хотелось отступить, но тело застыло, потому что его признание ударило по мне сильнее, чем любая угроза. Он хочет нашу Летти. Он хочет ещё ребёнка. От меня. После всего.

— Никогда я больше не рожу от тебя ребёнка, Вронский, — сказала я, чувствуя, как каждая буква рвёт горло. — Ты сделал всё, чтобы я тебя возненавидела. И у тебя получилось. Ты угрожал мне чертовым судом.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли иронии — только разочарование, как будто я провалила тест, который он считал очевидным.

— Даниэлла Винтерс, ты меня разочаровываешь. Ты серьёзно думала, что я такая мразь, что отсужу нашу дочь? Что я испорчу ей психику судами?

Губы у меня пересохли так сильно, что они будто треснули. Моё тело отступало инстинктивно, хотя разум кричал стоять. Его лицо было слишком близко; казалось, он наклонился, чтобы поцеловать меня, и я резко отодвинулась — почти споткнувшись об ножку стула — и переместилась на другую сторону.

— Ты хотел убить меня пистолетом!

Он странно посмотрел на меня — как будто не понимал, о чём я вообще говорю, — и вдруг взял пистолет, поднял к виску и нажал на курок. Щёлкнуло сухо. Потом он нажал снова. И снова. Четыре раза. Пусто. Пусто. Пусто.

— Он не заряжен, кудряшка, — сказал он и положил пистолет так аккуратно, будто это был бокал с вином. — Ты серьёзно думала, что я убью тебя? Я просто проверял, насколько ты готова отказаться от меня. И от нашей игры.

Я даже не заметила, как слеза сорвалась. Одна. Тяжёлая. Горячая. Слишком честная.

— Как я тебя ненавижу, Вронский.

Он улыбнулся. И это было хуже любого выстрела.

Он вернулся к столу, налил коньяк в свой бокал, даже не предложив мне, и сделал глоток. Он смотрел на меня через край, и его глаза были полны победы и невыносимой пошлости.

— Твоя очередь, кудряшка, — прошептал он. — Ты хочешь, чтобы я сейчас заставил тебя встать на колени, или ты будешь умолять меня трахнуть тебя на этом столе? Выбирай, это твой последний вопрос.

— Никогда больше. Слышишь. Никогда. Я не раздвину ноги перед тобой и твоим членом, ты меня услышал?! — Мой голос был хриплым, каждое слово — клятвой, вырванной из воспалённого горла.

Он улыбнулся. Боже, чертовы ямочки. Они появились на его скулах, когда он был доволен собой, и это делало его ещё более невыносимо прекрасным и отвратительным одновременно.

— А я не собирался больше угрожать для этого, — сказал он, его голос был уверенным и бархатистым. — В следующий раз, умолять войти в тебя попросишь ты сама, и тогда я подумаю, стоит ли это делать.

Он наклонился и щелкнул меня по носу, как ребёнка. Это было настолько собственнически и унизительно, что я едва не вскочила, чтобы ударить его. Я оторву его руку. Обещаю.

— Договор разорван, — прошипела я, вскакивая со стула. — Даже не прикасайся ко мне больше и открой эту поганую дверь.

— Она открыта, — сказал он, налив себе бокал скотча, который он выпил залпом, не отводя от меня взгляда.

Я прошла мимо него к двери, и она и вправду была открыта. Моё тело было напряжено, будто я ожидала удара в спину. Я вышла в зал.

Нашла Грейс, которая о чём-то говорила с другой девушкой. Моя подруга выглядела немного пьяной и взволнованной.

— Ты где была?! — воскликнула Грейс, увидев меня.

— Не важно, — я быстро отмахнулась. — Я поехала домой. Увидимся потом, ладно?

— Ладно, — сказала она как-то неуверенно и перевела взгляд за мою спину, отчего меня прошибло током.

— Я подвезу тебя, — послышался голос Дилана за моей спиной. Он звучал как приговор.

Я повернулась, и осознание ударило меня: я даже не могла вызвать такси, потому что у меня не было телефона. Я была в ловушке. Снова.