Кодекс избранных

Я сидела на заднем сиденье роскошного автомобиля, присланного Диланом, и ехала в неизвестность — хотя какая уж здесь «неизвестность», если каждая клетка воздуха вокруг напоминала мне о нём. Машина была слишком тихой. Слишком мягкой. Слишком похожей на аккуратную ловушку, в которую меня заманили не силой, а безысходностью.

Водитель — хмурый, немигающий, будто бы выросший из тени — был из его охраны. Я чувствовала это всем телом: его присутствие было не просто наблюдением, это была граница. Стена. Предупреждение.

И если бы я попыталась сбежать, эта стена рухнула бы на меня.

Салон пах дорого — кожей, древесным ароматом и... чем-то ещё. Тонкой нотой химически-чистого холода. Ароматом контроля.

Запахом Дилана.

Маска — чёрная, кружевная, словно сотканная из паутин и угроз — лежала в сумочке. Я не собиралась её надевать. Это была его игра, его правила, его «ты обязана».

А я больше не обязана. Слишком много лет уже была обязана.

Я выпрямила волосы перед выходом — гладкие, тяжёлые, тёмные пряди теперь падали на плечи, дерзко блестели при каждом движении.

Он ненавидел, когда я прятала свои локоны.

Он говорил, что так я выгляжу «слишком правильной, слишком ровной, слишком далёкой от него».

Ну что ж. Пусть захлебнётся своим мнением.

Но на самом деле сумочка жгла мне руку не из-за маски.

Пистолет.

Холодный металл, спрятанный в шёлковый платок.

Когда я вытаскивала его из сумки Кристофа, я думала, что моё сердце просто разобьётся от стука. Оно било так сильно, что заглушило даже голос разума.

Но вот я снова здесь. В ловушке. В игре.

И с оружием.

— На всякий случай, — прошептала я ещё тогда самой себе, даже зная, что это звучит как самообман.

Не убивать. Я не убийца. И если меня посадят... Арлетта останется одна. Но припугнуть? Поставить границу? Вернуть себе хоть один процент контроля? Да. Это я могу.

Я сжала пальцы на ремне сумочки и почувствовала, как внутри меня поднимается горячая волна панического адреналина — сладкого и мерзко-приятного.

Машина остановилась. Рывок. Водитель вышел сразу же, как будто ждал этот момент.

Дверь открылась. И мир переменился.
Передо мной выросла галерея — огромная, стеклянная, со светом, льющимся наружу, как расплавленное золото. Закрытая элитная вечеринка. Закрытый элитный капкан.

Я вдохнула. Воздух был густым и тяжелым, как ночь перед бурей. Пистолет был со мной. И это давало мне абсурдное, хрупкое чувство, что я не совсем безоружна.

Я вышла из машины, словно переступая через собственную тень. Галерея светилась, как гигантская витрина, полная людей, блеска и денег — слишком дорогая, слишком шумная, слишком чужая.

Но я шла внутрь спокойно. Даже холодно. Я знала, что он здесь. Я знала, что он без маски — ему она не нужна. Хозяева вечеров не прячут лица.Они прячут намерения.

Внутри было плотное марево — музыка, смех, запах дорогого алкоголя, тел, чужих жизней, сливающихся в одну хищную массу.

Люди в масках двигались, как лоскутное одеяло: яркое, изломанное, непредсказуемое.

Я шагнула вглубь — и увидела Грейс.

Она стояла у стены, сжимая клатч так, будто держалась за него, чтобы не потерять равновесие.

Платье — розовое, блестящее, будто она сама светится. Но глаза... Глаза были пустыми.

Когда она заметила меня, её лицо дрогнуло — не улыбкой, а облегчением. Как будто ей нужен был кто-то, кто не растворится в толпе.

— Ты не надела маску, — сказала она тихо, без упрёка, без удивления. Просто констатация.

— Я не хочу быть одной из них, — ответила я. — И он это знает.

Грейс рассеянно кивнула, совсем не пытаясь искать глазами Дилана. Он был в пределах видимости — у дальнего бара, без маски, с осознанием, что весь зал принадлежит ему, он разговаривал с каким-то мужчиной.Но Грейс была так погружена в свои эмоции, что мир вокруг неё словно расплылся.

— Пойдём выпьем? — её голос дрогнул. — Мне... честно... мне нужно что-то. Хоть что-то.

Я заметила, как она облизывает пересохшие губы, отводит взгляд, словно боится заплакать. Грейс никогда не умела прятать эмоции. Она их носила, как украшения — видимые, громкие, живые.

Но сейчас они были не украшением. Они были тяжестью.

— Рид? — спросила я тихо.

Она закрыла глаза. Всего на секунду. Но этого было достаточно, чтобы понять: да. Он. Только он.

— Мы... — она шумно выдохнула. — Чёрт. Звучит глупо, но он... Я не знаю, что с ним происходит. То он тёплый, то холодный. То пишет мне сам, то может исчезнуть на сутки. А сегодня... — её голос сорвался. — Сегодня он сказал, что ему «нужна пауза». Пауза. Как будто мы какой-то сериал, который он может остановить в любой момент.

Она рассмеялась, но смех был пустой, ломкий.

— Конечно, я пришла сюда одна. Он даже не спросил, приеду ли я.

Мы дошли до временного бара, и она протянула мне розовую стопку — её рука дрожала так, будто она держит не алкоголь, а признание своих слабостей.

— Пей, — сказала она. — Может, нам станет легче.

Я подняла стакан, но не торопилась. Грейс же выпила сразу — резко, почти отчаянно.

— Ты же знаешь, что он тебя любит, — попыталась я хоть что-то сказать, но Грейс лишь криво усмехнулась.

— Любит? — она сглотнула. — Если любит, то какой-то... вывернутой любовью. Такой, что от неё больше тревоги, чем тепла. Я всё время думаю: «А что, если я что-то делаю не так?» Или... «Что, если он просто устал от меня?»

Она снова посмотрела на свой пустой стакан, будто в нём был ответ.

— Рид — моя слабость, Дани, — прошептала она. — А слабости... их же всегда используют против нас, правда?

Я почувствовала, как что-то холодное прошлось по моей голове. Да. Эту истину я знала слишком хорошо.

В этот момент я снова взглянула Дилана. Он стоял у бара, спиной к толпе, полностью уверенный в том, что место — его.

Он не смотрел на меня. Не нужно было. Он и так знал, что я его заметила.

Но Грейс даже не повернулась в ту сторону. Она не видела ничего, кроме своей боли. Праздник вокруг неё был просто шумом.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что смогу расслабиться здесь. Но... — она обвела взглядом людей. — Чувствую себя лишней. Ненужной. Сломанной.

Я положила руку ей на плечо — мягко, но уверенно.

— Ты не сломана. Ты — запуталась. Это не одно и то же.

Грейс посмотрела на меня, и на секунду её глаза наполнились влагой — но она моргнула быстро, не позволяя слезам упасть.

— Спасибо, — прошептала она. — Просто побудь со мной, ладно? Пока я собираюсь обратно в целое.

— Я с тобой.

И впервые за весь вечер я почувствовала, что даже в этом хищном, блестящем аду... мы не такие уж и одинокие.

К нам кто-то пританцовывал — не подходил, не шёл, а именно наполовину прыгал в такт музыки, как будто мир вокруг создан для его хаоса.

Мужская фигура, яркие отблески прожекторов на лице, слишком широкая улыбка.

Адам.

Ну конечно. Чудес не бывает.

Моё настроение рухнуло в минус тысячу.

Этого идиота я узнаю среди тысячи — и убила бы среди миллиона.

Он виновато вскинул руки, хотя виноватым себя точно не считал.

— Чего такие грустные? — прокричал он, перекрывая музыку.

— Почему ты не дома с женой? — рявкнула я, перекрывая громкую музыку.

Он моргнул.
Улыбнулся шире.
Парировал мгновенно:

— А почему ты не с дочкой?

Я так закатила глаза, что почти увидела свой мозг.
Ну и урод же.

Может, потому что Дилан шантажировал меня?!
Но это я, конечно, вслух не сказала.

Грейс по инерции пыталась улыбнуться, но выглядела так, будто держится на одном нерве.

Адам, конечно, ни черта не замечал — он вообще редко замечал человеческое состояние, если это состояние не связано с алкоголем, драками, машинами или сексуальными сплетнями.

— Я отправил их на море, — сказал он с видом героя, выполнившего долг.

— А сам чего не поехал? — спросила Грейс, уже вовлечённая, пытаясь на секунду забыть про собственную боль.

Адам скорчил унылую морду:

— Работа. Завтра надо на работу.

Я тихо фыркнула и покачала головой.

— Пять лет назад я думала, что ты станешь торчком и умрёшь в канаве, — сказала я совершенно спокойно, как факт биографии.

Грейс прыснула. Адам заржал так, что пару людей рядом оглянулись.

— Обожаю тебя, Даниэлла, — сказал он, вытирая глаза. — Умеешь поднимать настроение даже в аду.

И тут же схватил нас обеих за руки.

— Пошли!

— Только не это, — пробормотала я, но он уже тащил нас вглубь танцпола, где разноцветные прожекторы били в лица, как слепящие вспышки адреналина.

Фиолетовый.
Красный.
Бирюзовый.
Золотой.

Они метались по полу, по коже, по платьям, создавая ощущение, будто мы все движемся внутри огромного стеклянного калейдоскопа, где каждое движение — шаг в никуда.

Музыка вибрировала под ногами.
Грейс, кажется, впервые за вечер выдохнула — не улыбнулась, но хоть дышать стала глубже.
Я на секунду расслабила плечи.
На секунду забыла про Дилана.
Про маску.
Про этот металлический груз в сумочке.

Адам был клоуном, но клоуны иногда полезны — особенно когда нужно вытащить друзей из собственных темных ям.

Мы танцевали не синхронно, не красиво — скорее просто двигались, лишь бы не стоять. И я почувствовала, как мир вокруг становится менее плотным. На пару мгновений.

— А в честь чего вечеринка? — спросила я сквозь музыку, перекрикивая басы.

Адам подмигнул и крикнул:

— А к Дилану какой-то друг прилетает! Но он, кажется, так и не прилетел.

Я рассмеялась коротко, зло.

— Хах. Так ему и надо.

Адам обернулся, будто только сейчас вспомнил, что вечеринка — чужая, а он здесь только гость.

— Ну да. Ему вроде важно было. Но знаешь Дилана — он так смотрит, будто у него лишних эмоций нет. Как робот. Или как... — Адам задумался. — Как психопат, только дорого одетый.

Грейс хмыкнула, но без интереса — Адам явно не впечатлял её умственными сравнениями.

Прожекторы резали взгляд, музыка давила, как бетонная плита, Грейс смеялась над чем-то, сказанным Адамом, а я... я впервые за весь вечер почти позволила себе расслабиться. Мой мозг, изнасилованный страхом и яростью, зацепился за ощущение, что алкоголь не берёт. Моё тело — это крепость.

Всего на секунду. Крошечную. Ничтожную. Но в моём мире и это — роскошь, купленная чужой болью.

И как только я подумала, что подвоха не будет, что, возможно, я смогу хотя бы несколько минут прожить без чьей-либо тени на шее, что этот дорогой алкоголь позволит мне трезво планировать побег...

Кто-то тронул меня за плечо.

Пальцы — легкие, почти невесомые, но от них меня прошило током. Я резко повернулась, готовая к атаке.

Передо мной стоял официант. Белая рубашка. Чёрная бабочка. Без лица — вернее, лицо было обычным, но абсолютно пустым. Как у человека, которому велели не думать о том, что он разносит приказы о сексе.

— Вам передали, — сказал он, его голос был механическим.

Он протянул мне чёрный конверт. Ни имени. Ни знака. Слишком, сука, знакомо.

Я перевела взгляд туда, где секунду назад виделась фигура Дилана. У бара. Где он стоял, командовал, властвовал над целой толпой, словно дьявол в своём личном аду.

Но теперь — пусто. Только отблески золотых ламп, бармен, и никого рядом. Дилан исчез. Он играет.

Грейс ещё что-то говорила, но звук музыки накрыл её голос, делая его далёким.

— Я сейчас, схожу в туалет, — бросила я ей через плечо. Я не собиралась искать туалет. Я собиралась готовиться к чёртовой резне.

Она кивнула невнимательно. Её снова затягивало в свои мысли и розовый напиток.

Я сделала шаг в сторону — и тут стриптизёрша, спускавшаяся с подиума, толкнула меня плечом. Сильно. Даже грубо.

— Извини, — бросила она, не посмотрев.

Я проигнорировала. Моя кровь уже кипела от другого. Его игра.

Я направилась к выходу из зала. Музыка лила по вискам, ударяла в череп, заставляла сердце биться быстрее, чем нужно.

В холле было тихо. Страшно тихо. Как будто я вывалилась из мира, полного похоти и шума, в стерильный коридор реальности.

Я разорвала конверт. Вытащила фотографию.

И тут же сунула её обратно, будто она была огнём, жгущим мой, уже и так грязный, палец.

Но это был не огонь. Это был он.

Сука. Его доказательство. Его тавро.

Я вытащила её снова — медленно, будто проверяя, правда ли это существует.

Фотография. Я — на коленях. Его рука в моих волосах, показывая, кто чей владелец. Его сперма на моих губах, как печать, которую он поставил.

Меня парализовало. Не от стыда. Стыд давно умер, когда я начала танцевать для чужих рук.

От того, КАК он использует мои моменты слабости. Как он их коллекционирует. Как превращает в оружие, направленное мне в сердце.

Я перевернула фото. Сзади — только два слова. Зал искусств.

Холод ударил в позвоночник.

Он не просил. Он не звал. Он приказывал, используя моё унижение как повод.

Он надо мной точно издевается. Он знает, как сильно я ненавижу, когда он выставляет напоказ своё владение.

— Какой к чёрту зал искусств? — прошипела я себе под нос, чувствуя, как по коже ползёт раздражение, переходящее в ярость.

Восковые фигуры. Исторические маски. Статуэтки. Творчество, которое он презирал. Он выбрал самое тихое, самое пустое помещение.

Значит — хочет уединения. Хочет, чтобы я почувствовала себя голой в вакууме. Хочет загнать меня в угол.

Я направилась туда быстрым шагом, каблуки стучали, как выстрелы, ритмично, уверенно.

Перед входом стоял мусорный бак. Я остановилась, разорвала фотографию пополам — резко, без сожаления — и бросила конверт внутрь.

Он хочет играть? Пусть.

Но правила теперь меняются.

Я опустила руку, чтобы нащупать сумочку, которую держала крепко, как гарантию жизни. Сумочка, в которой лежал пистолет. Холодный, тяжёлый металл. Моё единственное оружие.

Моя рука легла на пустое бедро.

Сумочки не было.

Моё сердце рухнуло, как будто я упала с самой высокой башни. Холодный пот прошиб спину.

Я резко обернулась. В голове вспыхнул единственный, ясный образ: стриптизёрша, которая толкнула меня плечом, сильно и грубо.

Она. Это была не случайность. Это был приказ. Он снова меня переиграл.

Моё тело оцепенело от осознания. Он не просто следил. Он разработал план. Он знал, что я возьму пистолет, знал, что он будет в сумочке. Он перехватил моё оружие ещё до того, как я сделала первый ход.

Всё, что я думала о контроле, было детским лепетом.

Я стояла перед дверью в Зал Искусств, пустая, разоружённая. Теперь у него было не только доказательство моего унижения, но и орудие, чтобы меня заставить.

Я толкнула дверь, ведущую в зал искусств.

Внутри была полутьма. Единственным источником света были подсвеченные витрины со старыми, пыльными экспонатами.

И я знала — он здесь. Где-то между тенями.

Я вошла, шатаясь, в этом открытом платье, чувствуя себя абсолютно голой.

И это больше не игра. И не шантаж. И не власть. Это — капитуляция. Которую я никогда не приму.

— Псих, ты где?! — мой голос полоснул тишину, как нож, и тёмный зал отозвался гулким эхом, которое разлетелось между восковых фигур. Здесь было слишком тихо, слишком пусто, слишком... его.

Я прошла глубже, рядом со мной находились холодные стены, статуи, застывшие лица; потому что этот ублюдок мог быть где угодно, прятаться, как тень, как свой собственный кошмар.

— Я за твоей спиной. — Это прозвучало эхом, леденящим, будто оно шевельнулось у меня под кожей.

Я услышала в нём ноль эмоций, поскольку он даже не пытался скрыть, что он псих. Я резко обернулась, но там было пусто.

— Хватит играть со мной! — крикнула я, и повернулась обратно, едва не врезавшись в его грудь.

Он стоял прямо передо мной, тихий, высокий, опасный; он был в чёрной рубашке с закатаными рукавами, где татуировки выглядели как истории, которые он никому не рассказывает. У него были широкие плечи, тело бойца, и эти хищные голубые глаза, которые светились в полумраке так, будто он явился из другого мира.

Я вздохнула резко, зло, и почувствовала, как в глаза ударила ярость:

— Верни. Мою. Сумку.

Он наклонил голову чуть вбок, словно я его забавляла.

— Какую сумку?

— Не прикидывайся идиотом, Дилан! — взвизгнула я.

— О, я обожаю, когда ты произносишь моё имя, — усмехнулся он.

— Хватит играть со мной, Вронский, — я была на грани срыва.

— Но это так забавно, — ответил он, хотя меня начало реально трясти от злости, от бессилия, от того, что он снова контролировал всё.

Он махнул рукой за свою спину, и я перевела взгляд. Там стоял стол, на котором были два стула, бутылка дорогого коньяка, два бокала, и моя сумочка, лежащая как наживка.

Я шагнула к ней, но его рука схватила мою ладонь — жёстко, собственнически.

— Отпусти, — прошипела я.

— Слишком часто я тебя отпускал, и к чему это привело? — спросил он.

— И это ты меня виноватой делаешь?! — ярость застилала глаза.

Он улыбнулся — быстро, резко, почти безумно — и отпустил.

Я подошла к столу, схватила сумочку; она была пуста, потому что телефона там не было (ну да, он летел в стену), но когда я открыла сумку глубже, пистолета тоже не оказалось.

— Ох, так ты это потеряла? — спросил он, когда я развернулась.

Он стоял, лениво покачивая мой пистолет в руке, как игрушку; он держал его уверенно, как человек, который видел смерть слишком близко и слишком часто. На его губах появилась хищная, медленная улыбка.

— Зачем он тебе, кудряшка?

— Может, тебя убить хотела, — съязвила я, холодно, прямо в его ледяные глаза.

— Печально. За что ты так со мной?

— Ты больной психопат, ты меня шантажируешь; удали все фотографии, связанные со мной, — потребовала я.

— А что мне за это будет? — он приподнял бровь.

Меня начало откровенно тошнить от этого тупого диалога, от его игры, от его удовольствия.

— Мы же были в хороших отношениях, что с тобой стало? — спросила я, и что-то в его глазах дрогнуло, сломалось, изменилось, но секунды хватило, потому что я слишком хорошо его знала.

Он медленно выдохнул и наклонился ближе:

— А давай сыграем в игру, кудряшка: правда или... выстрел.

У меня кольнуло сердце, поскольку паника, страх и ненависть смешались; он точно был больной.

— А если я не хочу?

Его улыбка стала опасной, хищной:

— У тебя нет выбора. Садись.

Он направил пистолет на меня на долю секунды, но этого хватило.

Я села спокойно, хотя внутри всё горело; он подошёл к стулу напротив — медленно, как хозяин этого ада — и сел тоже, положив пистолет между нами. Игру он начал, но я знала — закончится она кровью, и вопрос только в том, чьей.