Кодекс избранных

Я проснулась, вся в холодном поту. Дыхание было прерывистым и рваным. Мне снилось, как будто Дилан душил меня в бассейне, толкая под воду, и я видела эти нечеловеческие, холодные глаза сквозь толщу синей воды. Было чертовски жутко.

Я села на кровати, сжимая простыни. Слава богу, это был только сон. В чём я была уверена, так это в том, что он меня точно не убьёт. Верно? У него была цель. Его цель — моё послушание.

Я взяла телефон, и моё сердце сжалось от внезапного страха, хотя там не было никаких сообщений от Дилана. Зато было сообщение от банка.

Я открыла его. Круглая сумма. Огромная. Деньги прилетели от Вронского. Никакой подписи. Никаких слов. Просто. Чертовски много денег.

Как и обещал. На Арлетту. И... за наш секс.

Я чувствовала себя долбанной шлюхой. Грязной, оплаченной игрушкой. Его обещания были выполнены: он дал мне финансовую свободу. Но цена была слишком высока.

Я закрыла глаза, пытаясь отогнать эту волну самоненависти. Ладно. Я так-то пять лет сама справлялась, пора и ему принять финансовое участие. Он — отец. О большем не прошу. Мне нужны только эти деньги, чтобы купить свою свободу от его дома.

Я открыла браузер и зашла на сайт квартир. Это стало моим новым наваждением. Моим побегом.

Я пролистывала объявления, и сумма, которую он прислал, была ключом. Хватит оплатить весьма хорошую квартиру, сразу за три месяца, не далеко от садика, с идеальным ремонтом. Двухкомнатную. Нас двое. Нам больше не надо.

Мои пальцы лихорадочно листали страницы, ища убежище, гнездо, куда Дилан не сможет войти. Я искала место, где мы с Летти будем только вдвоём. Место, где его золотая клетка не сможет нас найти.

Я нашла одно объявление. Двухкомнатная, светлая, на тихой улице, в десяти минутах от садика. Идеально. Моё сердце забилось быстрее, и впервые за последние сутки в нём мелькнул крошечный, хрупкий лучик надежды.

Мой палец завис над объявлением о квартире. Лучик надежды тут же потух, словно кто-то выключил свет в моей душе. Пришло сообщение. От него.

— Сегодня вечером.

Два слова. Ни приветствия, ни вопроса. Просто приказ.

Я нахмурилась, и от нервов мгновенно похолодели пальцы, будто кровь отлила от конечностей, чтобы питать растущую ярость. Я не собиралась молчать.

— Я вчера тебе отплатила.

Прочитано. Секундная пауза, и я увидела, что он печатает. Медленно. Наслаждаясь.

— Ты серьезно думаешь, мне хватит одного минета?

Я заскрежетала зубами. Он совсем охренел. Он не просто хотел секса; он хотел власти, унижения.

— Надо было вчера меня к себе вести тогда, у меня на сегодня планы. Пока.

Я нажала кнопку "Отправить" и попыталась выйти из сети, чтобы обрубить этот контакт, эту грязную пуповину, связывающую нас. Но не успела я даже увидеть главный экран, как прилетела картинка.

Я застыла. Это была фотография, сделанная в ванной. Я — на коленях, на губах его сперма, глаза слезятся, а щеки красные. Сука. Он будет меня ещё шантажировать. Это не просто месть. Это контроль.

— Ты охренел?! — Я не выдержала, срываясь на крик в тишине комнаты.

Его ответ пришел мгновенно, словно он ждал этого взрыва.

— Мне нравится, когда ты злишься, делай это почаще.

Монстр.

— Я никуда не поеду, я проведу этот день со своей дочкой.

Я ждала его ответа, и он прилетел, как ледяной плевок.

— Но меня раздражает, когда ты слишком много себе позволяешь. Мне подать заявку в суд? Хочешь дочери лишиться?

Эта угроза была ядром его власти. Ярость захлестнула меня, как цунами. Он перешёл черту. Моя дочь — моя линия фронта.

Я больше не печатала. Я схватила телефон и, дрожащей рукой, тыкнула на иконку звонка. Принял сразу.

— Нахрена ты мне угрожаешь?! — Мой голос был сорван, грудную клетку разрывало от боли и гнева. — ЧТО ТЫ, БЛ*ТЬ, БУДЕШЬ С НЕЙ ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ТЫ ЕЁ У МЕНЯ ОТСУДИШЬ, ЧТО КСТАТИ ТОЖЕ БУДЕТ ЗАТРУДНИТЕЛЬНО, ВЕДЬ МОЙ ОТЕЦ МЕТИТ В ДЕПУТАТЫ! Я ПОЗВОЛЯЮ УНИЖАТЬ СВОЁ ТЕЛО, ПОТОМУ ЧТО МНЕ ЧЁРТОВСКИ ПЛЕВАТЬ НА СЕБЯ, НО ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ ЗАИКНЁШЬСЯ О МОЕЙ ДОЧЕРИ, Я САМА ПОДАМ НА ТЕБЯ В СУД ЗА ЧЁРТОВО ДОМОГАТЕЛЬСТВО!

Тишина. На другом конце провода — долгое, зловещее молчание. А потом... хриплый, громкий смех. Дикий, нечеловеческий, полный презрения и веселья.

Что его так рассмешило?! Моё отчаяние? Моя пустая угроза?

— Что тебя так рассмешило? — процедила я, с трудом удерживая телефон в руке.

— Ты такая забавная, Даниэлла. С каждым разом всё интереснее и интереснее. — Смех стих, оставив после себя лёд. — Ты забыла про свою молодость? Про те наркотики?

Я замерла с телефоном в руках. Наркотики. Это был его козырь. Моё тёмное, давно похороненное прошлое. Моя слабость в глазах закона. Моя уязвимость.

Тело пробила дрожь. Ненависть была такой сильной, что обжигала горло. Ненавижу его.

Со всей силы, с воплем, который остался внутри, я швырнула телефон в стену. Он ударился о гипсокартон с треском, который был окончательным. Он точно сломался безвозвратно, как и я сама.

Я стояла, тяжело дыша, у обломков своего телефона, разбитого о стену. Сердце всё ещё колотилось в груди, как пойманная птица. Наркотики. Это слово стало самым страшным приговором.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла мама. Она ошарашено посмотрела на меня, затем на мой телефон, который лежал на полу, разлетевшись на осколки. В её глазах промелькнула тревога, но она тут же спрятала её за привычной мягкостью.

— Доча, — она протягивает свой телефон. — Дилан просит тебя.

Я замерла, с ненавистью глядя на телефон. Все равно нашел меня. Как же раздражает его вездесущность. Он был паразитом, который присосался к моей жизни.

Я взяла телефон и приложила к уху, чувствуя, как ненависть сковывает моё горло.

— Слушаю. — Мой голос дрожал от ненависти и сдерживаемого крика.

— Теперь без шуток, — его голос был низким и ровным, в нём не было и следа недавнего смеха, только холодная сталь приказа. — Я пришлю костюм, чтобы надела его к вечеру и была готова. Если проигнорируешь это, сама знаешь, что будет.

Мои пальцы побелели от того, как сильно я сжимала мамин телефон.

— Ещё, — продолжил он, и его голос стал чуть более жёстким, — чтобы я тебя не видел рядом с Леднёвым. Если мне донесут, что видели тебя с ним... Наш договор обрывается. Надеюсь, ты услышала меня?

Я смотрела не мигая на маму. Она не слышала ни слова, но видела по моему лицу, по напряжённой челюсти и слезящимся глазам, что это был очень неприятный разговор. Она выглядела беспомощной, и это только усиливало мою ярость.

— Услышала. — Это было всё, что я смогла выдавить.

Он повесил трубку. Я нервно облизала губы, чувствуя во рту горький привкус поражения. Я вернула маме телефон.

— Всё хорошо? — спросила она, осторожно.

— Ага, — выдавила я, поворачиваясь к двери. Я больше не могла стоять здесь. Мне нужен был воздух, или я взорвусь.

— Там пришел новый телохранитель Арлетты. Тебе нужно с ним познакомиться.

Я вздрогнула. Новый надзиратель. Ещё один шаг отца, чтобы защитить то, что Дилан хотел отобрать.

— Да, сейчас. — Я кивнула.

Я вышла из комнаты, моё тело было натянуто, как струна. Последняя угроза Дилана — про Николая Леднёва — осела в голове липким страхом. Я больше не могла позволить себе думать о планах побега или о разбитом телефоне. Только Арлетта.

Мои ноги сами понесли меня к детской. Она была в своей комнате, увлеченно играя с куклами. Я быстро вошла и, прислонившись к дверному косяку, просто наблюдала. Её чистый, безмятежный смех, её сосредоточенное личико — это был мой якорь в этом шторме.

Я сделала глубокий вдох. Пока она здесь, она в безопасности. Но Дилан был способен на всё, и мне нужно было знать, кто этот человек, которого отец поставил её защищать.

Я нашла Кристофа в гостиной. Он стоял у окна, осматривая задний двор, и его поза была небрежной, но напряженной. Он не был похож на охранника-громилу. Он был похож на меч, спрятанный в ножнах.

Мой отец был с ним, тихо что-то объясняя. Увидев меня, папа кивнул Кристофу.

— Кристоф, вот и Даниэлла.

Кристоф обернулся. Его тёмные глаза были первыми, что я отметила. Они были проницательными, словно сканеры, мгновенно считывающими всю мою эмоциональную разбитость, которую я так плохо пыталась скрыть. Он не улыбнулся и не попытался сгладить ситуацию. Он просто смотрел.

— Госпожа Винтерс, — произнёс он, его голос был низким и ровным, без ненужной вежливости.

Я подошла к нему, ощущая себя экспонатом под его пристальным взглядом. Я решила сразу перейти к главному, без прелюдий.

— Моя дочь сейчас в своей комнате. Я хочу знать, как вы планируете обеспечивать её безопасность. Мне не нужно, чтобы вы находились у неё в комнате, пока она играет. И мне не нужно, чтобы вы следовали за нами, как тень, везде.

Я вложила в свой голос всю жёсткость, на которую была способна. Это была моя проверка границ.

Кристоф не отвёл взгляда. Он кивнул, словно моя агрессия его не удивила, а наоборот, подтвердила его ожидания.

— Я понимаю ваше беспокойство о личном пространстве, — ответил он. — Моя цель не следить за вами, а создать периметр безопасности вокруг Арлетты. В доме я буду находиться на первом этаже, наблюдая за всеми входами и выходами, а также отслеживая камеры. Когда вы выезжаете, я буду с вами в отдельной машине или сяду вперёд, если это необходимо.

Его тон был профессионален до металла. Никаких эмоций, только факты.

— Когда вы играете с Арлеттой во дворе, я буду находиться в зоне видимости, но на расстоянии, которое позволит вам чувствовать себя комфортно. Ваша приватность будет нарушена только в случае непосредственной угрозы ей. Моё присутствие будет фоновым шумом, который вы перестанете замечать.

Его слова не успокаивали, но давали определённость. Я впервые за несколько дней почувствовала, что могу вздохнуть свободнее. Он был стеной, а не ещё одним надзирателем. По крайней мере, пока.

— Хорошо. — Я кивнула, принимая его условия. — Только попрошу: не обращайтесь ко мне, если это не касается работы.

— Принято, госпожа Винтерс.

Я обернулась к отцу. Его лицо, напряженное от наблюдения за нашим диалогом, немного расслабилось. Он видел, что я приняла это, а значит, чувствовал себя менее виноватым.

Только я успела принять условия Кристофа, как на пороге гостиной, словно солнечный луч, появилась Летти. Её темные волосы были заплетены в две аккуратные косички, а глаза цвета неба — такие же чистые, как и моя ложь — уставились прямо на Кристофа, который стоял невозмутимым монументом.

— Мама, а мы сегодня пойдем гулять в парк? — Спросила она, и её невинность в этой напряженной обстановке казалась почти болезненной.

Я поджала губы, чувствуя вину, как тяжелый камень. Сегодня вечером я должна была быть с Диланом, а не с ней. Я опустилась на колени перед дочкой.

— У меня появились важные дела, но...

— Так я могу с ней сходить, — перебил папа, его голос был слишком поспешным. Он улыбнулся Летти, и это была улыбка спасения.

Я почувствовала прилив благодарности. Это решало сразу две проблемы: Летти была занята и находилась под надзором, а Дилан не мог предъявить претензий, что я прячу дочь от него.

— А возьмем с собой бабушку? — Спросила дочка, её голос был полон надежды.

— Конечно, — ответил отец, и я выдохнула.

Я поднялась на ноги, бросив прощальный взгляд на Летти, которая тут же потащила дедушку куда-то в гостиную. В этот момент я поймала на себе внимательный взгляд Кристофа. Что его так заинтересовало? Моё мгновенное согласие? Моё резкое облегчение? Не важно. Я отвернулась, прежде чем он успел прочесть больше.

В этот момент в дверь позвонили. Пошла открывать наша домработница. Через минуту она появилась с большой, безликой картонной коробкой в руках. Я поймала её тревожный, вопросительный взгляд. Она знала, что это не обычная доставка. Я подошла к ней и взяла коробку. Тяжесть картона в моих руках ощущалась как тяжесть приговора.

— Мамочка, а что там? — Летти снова отвлеклась.

— Да так, по работе кое-что, — соврала я, не глядя ей в глаза.

Дочка тут же потеряла интерес и поволокла папу куда-то в глубь дома.

Я поднялась в свою комнату и, закрыв дверь, повернула ключ в замке. Одиночество было моим кратким убежищем. Я поставила коробку на кровать и дрожащими руками открыла её.

Внутри лежало платье. Тёмно-синее, почти чёрное, с глубоким вырезом и разрезом до бедра. Рядом — известные туфли на головокружительном каблуке, которые кричали о непристойной роскоши. Украшение, которое стоило целое состояние, и маска. Чёрная, кружевная, закрывающая только верхнюю часть лица, оставляя губы и шею обнажёнными.

Дилан продумал образ идеально. Это был не наряд для светского приёма. Это был костюм для унижения. В этом наряде я была похожа на шлюху, дорогую, готовую к продаже.

Моё сердце горело от ярости, но разум был холоден. Я поняла правила игры. Он хотел не просто секса, он хотел перформанса. Он хотел, чтобы я чувствовала себя именно так, как выглядела.

Я взяла маску в руки. Вместо того чтобы заплакать, я почувствовала, как моё тело ожесточается. Окей. Я поняла. Если он хочет перформанс, он его получит. Но эта маска будет защищать не мою личность, а мою душу.