Кодекс избранных

Серьёзное предупреждение: интимная детализированная сцена. Надеюсь, я не попаду в ад. Аминь.

Этот больной ублюдок истезал моё тело до самого утра. Каждая мышца горела от протеста, но самым сильным было ощущение заполненности — его присутствия, его семени, его права. Мне ещё повезло, что я на противозачаточных, а то он какой-то плодовитый; много попыток точно не надо, чтобы забеременеть снова. Мысль о том, чтобы родить ему ещё одного ребёнка, была отвратительна.

Я села на кровати, чувствуя, как простыни прилипли к моему потному, измученному телу. Взглянула на него. Ресницы мирно подрагивали на идеальном, чертовски красивом, но сейчас таком безмятежном лице. Он спал.

Может, придушить его подушкой?

Холодная, рациональная мысль пронзила мозг. Нет. Он не спит глубоко. Он сразу проснётся, оттолкнёт меня. И тогда мне точно будет плохо. Он превратит мою попытку в кровавый фарс.

Я перевела взгляд на его широкую грудь, на холст из чернил. Татуировки, какие-то линии, змеи. Визуальное воплощение его сущности — опасный, скрытный, хищный. Я перевела взгляд на тумбочку. На ней валялась вчерашняя футболка, скомканная. Его футболка. Прикрытие.

Я потянулась к ней, но стальная хватка перехватила моё запястье, прежде чем мои пальцы коснулись ткани. Мгновенно. В одну секунду меня резко и больно посадили на него. Дилан не спал. Он смотрел на меня внимательно, его голубые глаза были яркими и абсолютно несонными.

Я тут же, инстинктивно, прикрыла обнажённую грудь спутанными кудрявыми волосами. Стыд был единственным, что осталось мне подконтрольно.

— Ты куда? — Его голос был низким, бархатным, но не оставлял сомнений в своей власти.

Я молчала, упрямо смотря куда-то мимо него, на тумбочку, на дверь, куда угодно, лишь бы не в его дьявольские глаза.

— Я повторяю свой вопрос, — его хватка на моей талии усилилась, — куда ты собралась?

Я перевела взгляд на стену. Чёртово зеркало. Как я хочу его разбить. Мы полностью обнажённые, я сижу сверху на нём, моё тело, моё убежище, теперь снова под его контролем. Он сжал руки на моей талии, обжигая меня татуированными предплечьями.

— Я просто хотела надеть футболку, — сказала я тихо, но твёрдо, не прося, а требуя минимального уважения.

Я почувствовала, как его твёрдый член упёрся в мою промежность подо мной. Ну нет. Почему он такой ненасытный, чёрт возьми?! Будто у него все эти пять лет было воздержание, а теперь он нагоняет упущенное.

Дилан усмехнулся, его улыбка была медленной, наслаждающаяся моей пойманной реакцией.

— Тебе она не понадобится. Здесь ты будешь раздетой. Всегда.

Он не дал мне времени на протест. Его бёдра резко дёрнулись вверх, и он вошел в меня снова. На этот раз без предупреждения, без слов. Просто взял. Мои мышцы, измученные, но податливые, не смогли сопротивляться. Я почувствовала, как его член прошел глубоко, и вскрикнула от неожиданности, а не от боли.

— Не нужно тебе одеваться, кудряшка, — прошептал он, начиная медленный, властный ритм, — потому что мы только начали. Ты не покинешь эту комнату, пока я не решу, что я насытился тобой. А я не насытился.

Его взгляд в зеркале приковал мой. Он смотрел не на моё лицо, а на то, как моё тело двигается под ним, принимая его.

— Ты будешь отрабатывать мою пятилетнюю месть. Начинай. Сама.

Я начала медленный, умеренный ритм, двигаясь над ним. Моё тело, моё единственное оружие и моя тюрьма, двигалось послушно, но мой разум отчаянно искал выход. Он наблюдал за каждым моим движением, его голубые глаза, как лазер, прожигали меня. Он протянул руку, откинул мои кудрявые волосы назад, полностью обнажая мою грудь — не только для себя, но и для чёртова зеркала.

Я немного наклонилась вперёд, чтобы нашёптывать, а не кричать. Провела ладонью по его груди, по жёсткой коже над татуировкой 14.10, пытаясь найти в нём искру человека.

— Я не могу жить с тобой, Дилан.

Мой голос был тихим, но в нем была сталь отчаяния. Он прекратил своё наблюдение, и его взгляд снова стал острым, опасным.

— Я могу это аргументировать, — продолжила я, чувствуя, как его член напрягается внутри меня. — Твоё третье правило, — я имела в виду, его ультиматум о безопасности Летти, — сталкивается с первым правилом. Без Арлетты я не перееду, а с Арлеттой не могу. Ты для неё никто. Ты просто знакомый её мамы.

Мои слова были, словно холодный душ, выплеснутый ему в лицо. Он не вздрогнул. Лицо его стало бесстрастным и холодным, как мрамор. Он больше не был ни в ярости, ни в удовольствии. Он был расчётливым ублюдкам.

Он сел, обхватывая мою талию обеими руками. Его хватка была как тиски. Он резко ускорил ритм, контролируя каждое моё движение, каждый толчок. Это было наказание за мою попытку рационального спора.

Я застонала в голос. Громко. Это был звук сломленного протеста, смешанный с чистым, яростным наслаждением, которое я ненавидела. Я откидывала голову назад, потому что просто не могла смотреть в его глаза — они бы забрали последний кусок моей души.

Он прикусил кожу на моей шее, прямо над ключицей. Метка. Метка собственности.

— Мы не будем жить вместе, кудряшка, — прорычал он, и его голос был низким и властным. — Ты будешь жить там, где живёшь сейчас. Но это не значит, что ты свободна.

Он снова сменил ритм, жёсткий толчок заставил меня задохнуться.

— Каждые выходные, ты ночуешь у меня. Каждые. На работе ты выполняешь все мои приказы, все. Ты будешь моей публичной собственностью и моей личной игрушкой. Ты будешь там, где я скажу, и ты будешь делать то, что я скажу. Поняла?

Я всхлипнула. Это был не плач, а выдох бессилия. Его условия были новыми цепями, которые он накинул на меня. У него был ключ ко мне, и этим ключом была Летти.

— Поняла, — выдавила я, чувствуя, как его завершающий, глубокий толчок заставляет моё тело снова сдаться.

Я точно влипла. Я обменяла свою свободу на иллюзию безопасности, но он просто перенёс клетку, сделав её более изощрённой. Теперь мне придется жить двойной жизнью — матерью в будни, и его собственностью в выходные. И это было хуже, чем полная изоляция.

Он вышел из меня с мокрым, отвратительным звуком, который эхом отозвался в тишине комнаты, казавшейся внезапно слишком громкой. Его тело сразу же расслабилось, его дыхание выровнялось, но моё сердце продолжало биться, как пойманная птица.

Я молча встала. Это было самое трудное. Не оглядываться. Не позволить взгляду скользнуть к его лицу, которое снова было безмятежным, словно он не только что подписал мне приговор. Я взяла футболку в руку и, шатаясь, направилась в ванную комнату. Хорошо, что она была в его комнате, и мне не нужно было проходить через охрану, которая здесь, в этом стеклянном, крутом доме, точно была. Это место не нуждалось в людях; оно было защищено изоляцией и его властью.

Я закрылась на замок. Звук щелчка был единственным, что давало хоть мимолётное чувство безопасности.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной. Боже, зачем я вернулась в эту бездну?! Моё лицо было опухшим, с красными пятнами на щеках и шее, с припухшими губами. На ключице — чёткий, тёмный след от его зубов, его метка.

Я вошла в стеклянный душ и врубила воду на максимум, почти обжигающую. Шум воды был агрессивным, оглушающим, и это было именно то, что мне сейчас требовалось — чтобы заглушить его голос в моей голове.

Я стояла под потоком, яростно намыливая кожу, смывая наш пот, смывая его запах — запах секса и власти. Смывая его поцелуи, его укусы, его сперму, которую я чувствовала внутри себя. Я тёрла кожу до красноты, пытаясь стереть каждое его прикосновение, будто его метки были не на теле, а на душе.

Смывая всё с себя.

Но вода лишь стекала в канализацию, унося грязь, но оставляя страх нетронутым.

Я выключила воду, завернулась в мягкое, чистое полотенце, затем нашла его футболку на тумбочке и надела её. Она была огромной, пахла им, но была сухой и чистой — временная броня.

Я посмотрела на себя в его футболке, которая была мне почти до колен.

"Это всё ради того, чтобы Летти не видела судов."

Я повторяла это как мантру, как заклинание, успокаивая себя как могла. Это был не секс. Это была не измена. Это была сделка. Я отдала ему своё тело, чтобы купить жизнь для своей дочери. Это была единственная истина, которая позволяла мне дышать. Но когда я думала о том, что увижу его каждые выходные, эта сделка казалась вечным проклятием.

Он мучил меня до позднего вечера субботы, и это еще не было концом. Он мучил меня и всё воскресенье. Мы с ним почти не говорили. Наш единственный диалог был диалогом тел, диалогом власти и подчинения.

Мы молча завтракали, обедали, ужинали. Еда появлялась на столе, словно по волшебству, исчезая так же незаметно. Я даже не спрашивала ничего, молча ела. Он не задавал вопросов о моем прошлом, я не задавала вопросов о его прошлом. Эта почтительная тишина была ещё одним инструментом его контроля — он заставлял меня чувствовать, что наши личные жизни не имеют значения; имеет значение только его здесь и сейчас.

Эти выходные казались бесконечными. Успокаивали лишь наши разговоры с Летти по телефону. Он позволял мне звонить, сидя рядом, слушая каждый мой вдох, но позволял — это было его подачкой, его напоминанием, что он может это отнять.

Рид и Грейс, которые потеряли меня ещё в пятницу, были моей единственной связью с реальностью. Я сказала им, что встретимся после работы в понедельник и я всё объясню, только я ещё не знала, что именно мне им объяснять. Как сказать: «Извините, я продала своё тело бывшему, чтобы спасти психику дочке?»

Всё это время, в доме я никого не видела. Ни охраны, ни горничных, которые наверняка здесь были и убирали. Изоляция была абсолютной. Стеклянный дом не требовал стен для защиты; он создавал иллюзию прозрачности, но был на деле неприступной крепостью, управляемой одной волей.

В понедельник, на рассвете, когда город внизу только начинал просыпаться, он, наконец, закончил.

Он вышел из меня в последний раз, и его глаза, обычно холодные, имели странный, затуманенный блеск. Это не было наслаждение; это была насыщенность. Он лёг рядом, не прикасаясь, и я впервые за двое суток почувствовала, что могу расслабить мышцы.

Я лежала, глядя на его татуированный рукав. Теперь, когда он был сыт, что дальше? Новая сделка? Новая угроза?

Его голос разрезал тишину, как лезвие.

— Вставай. — Он не смотрел на меня. — Тебе нужно быть в офисе к восьми. Я тебя подвезу.

Я не поверила своим ушам. Свобода? Но это было не облегчение. Это было как выпустить птицу из клетки, зная, что клетка ждёт её на том же месте.

Я поднялась и нашла на стуле новую одежду. Выглаженную. Как будто горничные (невидимые, как призраки) работали, пока мы спали. Я оделась, чувствуя, что моя кожа больше не моя.

Когда я уже стояла в дверях, его голос остановил меня.

— Кудряшка. — Он, наконец, посмотрел. Его взгляд был пуст, но его слова — обещанием. — Это была только тренировка. В офисе будет жёстче.

Я кивнула, не в силах ответить. Офис. Место его мести, место моего начала, и теперь, моё проклятие.