35. Ледяная казнь.
Серьёзное предупреждение: интимная детализированная сцена. Надеюсь, я не попаду в ад. Аминь.
Я сжала серую футболку в руках. Ткань пахла им — дорогим одеколоном, потом и металлом, словно сталь, которая только что была в работе.
— Душ. Пять минут. А потом... мы поговорим о боли, которую ты мне причинила, — его голос был тихим, но в нём звенело обещание неминуемого наказания.
Я посмотрела на него. В глазах Дилана не было страсти или желания. Было обладание. Он не хотел меня любить или соблазнять; он хотел меня пометить.
Моё тело, несмотря на боль, начало отзываться на эту токсичную власть. Это было отвратительно и знакомо до тошноты. Я знала эту игру. Я знала, как с ней бороться, но в глубине души, в той самой сломанной части, я хотела почувствовать его власть, чтобы заглушить чувство вины и одиночества.
— Ты забыл одно правило, — мой голос был хриплым, но уверенным.
Дилан прислонился к стене, скрестив руки на широкой груди.
— Какое, Кудряшка?
— Если я и твоя сегодня, то я не твоя рабыня, — я сделала шаг к лестнице, глядя ему прямо в глаза. — Ты получишь моё тело. Но ты получишь его, когда я буду чистой. И ты получишь его холодным, Дилан. Без эмоций. Потому что ничего другого у меня для тебя не осталось.
Я повернулась и, хромая, пошла вверх по лестнице. Я чувствовала, как его прожигающий взгляд сверлит мне спину. Я бросала ему вызов — это было единственное, что я могла ему противопоставить.
Я нашла ванную комнату. Огромная, стеклянная душевая кабина. Я сорвала с себя разорванную и окровавленную одежду, глядя на своё отражение: углы, синяки, след от лезвия на соске.
Я включила ледяную воду. Мне нужно было смыть запах Ройса, запах леса и запах его жестокой власти.
Когда я вышла, обёрнутая в толстое полотенце, я была пустой. Никаких слёз, никаких эмоций. Я надела его серую футболку. Она была слишком велика, вися до середины бедра, и пахла только им.
Я вернулась в холл. Дилан стоял у панорамного окна, глядя на ночной залив.
— Я готова, — сказала я.
Он медленно повернулся. Его глаза, голубые и глубокие, задержались на футболке, затем на моей ноге, и, наконец, на моих пустых глазах. Он улыбнулся — хищно, безжалостно.
— Отлично. Начнём с коленей, Кудряшка.
Моё сердце сделало болезненный кульбит, но моё лицо осталось каменным. Он хотел унизить меня, сломить, стереть ту независимость, которую я обрела за пять лет. Но я знала, что он не получит этого удовлетворения.
Я сделала глубокий вдох.
— Неправильный ответ, Дилан, — мой голос был низким, контролируемым.
Он приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул опасный интерес. Он ждал сопротивления, но не холодного отказа.
— Я твоя собственность по сделке. Не твоя шлюха. Я не встану на колени. Это не было частью нашего уговора.
Дилан сделал шаг вперёд, его глаза сузились. Власть сочилась из каждого его движения.
— Наше соглашение? — Его смех был коротким, жёстким. — Ты, кажется, забыла, кто здесь устанавливает правила, Даниэлла. Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас вернулся в лес за тем ножом?
Он остановился прямо передо мной. Я подняла голову, встречая его взгляд. Между нами — расстояние, которое можно было преодолеть одним резким ударом.
— Наш уговор был: ты не трогаешь Арлетту, и я твоя в Бостоне, — я подчеркнула каждое слово. — Ты получишь то, что хочешь. Но ты получишь это на моих условиях. Я буду стоять. И ты будешь смотреть в мои глаза, Дилан, пока делаешь то, что должен. Потому что я не хочу, чтобы ты забыл, с кем ты спишь.
Это была война воли. Я не отступила, даже когда он наклонился так близко, что его дыхание опалило моё лицо.
— Ты опасна, — прошептал он, и в этом не было ненависти, было восхищение. — Ты всегда была опасна, Кудряшка.
Внезапно он резко схватил меня за бедро, прямо там, где была ушиблена нога, и одним движением поднял на руки. Я вскрикнула, не от испуга, а от боли в ноге и шока от его силы.
Он понёс меня по холлу.
— Ты хочешь стоять? Прекрасно. Я найду способ заставить тебя забыть о том, что ты умеешь стоять, — прорычал он. — Но я не трачу время на просьбы.
Он нёс меня вверх по лестнице, и я чувствовала, как моё тело, несмотря на протесты разума, тает от его прикосновений. Токсичность. Власть. Ненависть, переплетённая с жаждой.
Он вошел в огромную спальню, бросил меня на чёрное, атласное покрывало королевской кровати.
— Ты хотела холода и безэмоциональности? — Он навис надо мной. — Ты его получишь. Но под этим холодом я найду ту, которая кричала моё имя пять лет назад.
Его взгляд был обещанием боли и неудержимого желания. Он не станет ждать. Наказание началось.
Я лежала на чёрном атласном покрывале, глядя на него снизу вверх. Слишком мягкая поверхность для этой жестокой игры.
Он навис надо мной. Я чувствовала его вес и давление его присутствия. Его глаза, голубые и глубокие, горели холодной решимостью. Эти глаза, которые когда-то светились мальчишеским задором, теперь стали острыми, взрослыми, безжалостными. За пять лет черты его лица заострились, стали жёстче, и от этого он выглядел опаснее и, чёрт возьми, идеально.
Он стянул футболку с моего тела, и я осталась совершенно обнажённой перед ним. Холодный, обжигающий взгляд его голубых глаз, как рентген, прошёлся по моему телу, останавливаясь на ноющей точке — соске, с появившейся болячкой от царапины его ножа. Этот шрам был его меткой, немой подписью под нашей сценой в лесу, и он смотрел на неё с собственнической гордостью.
Его взгляд встретился с моим, и в этом столкновении синей стали и моего отчаянного, но несломленного тёмного цвета что-то оборвалось.
О, Боже. Он сорвался.
Его рот приник к моему, в горячем, нетерпеливом поцелуе. Не в принуждении, а в голоде. Будто он ждал этого момента с нашего расставания, ждал, чтобы забрать то, что считал своим. Пирсинг в его языке играл с моими нервами, как опасный клинок. Я ощущала его вкус — горечь доминирования и сладость одержимости. Он буквально вдавил меня своим телом в мягкий матрас, лишая последнего воздуха.
Нет, я не должна таять под ним. Здравый смысл. Вернись. Всё, что ты чувствуешь, — это ловушка. Это не для тебя, это для Летти.
Он отстранился лишь на миг, чтобы стянуть с себя толстовку. Татуировки. Их стало больше с нашей последней встречи, но та, под сердцем, 14.10, — дата моего рождения— была на месте, чёткая и бессмысленная, как обещание. Добавилось много всяких не то рун, не то надписей, не то рисунков, сплетающихся в рукав власти. Он не дал мне времени рассмотреть их.
Следом за его толстовкой последовали и его джинсы с боксерами. Я застыла. Нет, пирсинг на его члене, меня уже не смущал — это была ещё одна метка его дикой, неуправляемой натуры. Я сфокусировалась на его лобке. Надпись. Текст.
"I was within and without."
(«Я был внутри и снаружи.»)
— Фицджеральд явно не для этого писал, — прохрипела я, пытаясь вернуть контроль хоть над собственным голосом. Это было моё слабое, последнее сопротивление.
Дилан усмехнулся — это была хищная, победоносная гримаса.
— Всё ради тебя, моя единственная кудряшка. Я был внутри твоей головы, и снаружи твоего жалкого мирка. — Он навис надо мной, его глаза затуманились диким желанием, смешанным с яростью. — Ну что, какая из твоих трёх дырочек будет первая, чтобы заплатить за то, чтобы твоя дочь не узнала, какая у неё действительно шлюха-мать?
Он не ждал ответа. Его рука резко схватила меня за бедро, прижимая к себе, а затем он склонился, чтобы прошептать в самое ухо, его голос стал ниже, опаснее любого металла:
— Скажи мне, что ты делаешь это для неё. Скажи, что ты моя. И только тогда я начну.
— Я делаю это ради своей дочери, — произнесла я, и эти слова обожгли моё горло. Не моё тело, не мой стыд, а моя любовь к Летти — вот что он использует.
Он откинул голову, и этот смех был глубоким, гортанным рычанием, полным торжества и яда.
— Нашей, — исправил он, и от этого единственного слова мир вокруг меня рухнул. Он знает. Он всегда знал. Или, что хуже, он уже хочет отобрать её у меня.
Он приник губами к моей шее, прокладывая дорожку поцелуев вниз, к моему здоровому соску, который ещё не носил его кровавой метки. Он прикусил его, поигрался языком, и, вопреки всему, волна тепла пробежала по моему телу. Я немедленно подавила её, как предательство.
— Дилан, это принуждение, — попыталась я, надеясь на то, что это слово вернет в его глаза хоть каплю реальности.
Он оторвался от игры с моим соском, его взгляд вернулся к моим глазам, холодный, как ледник.
— Принуждение? — Он резко опустил руку и поводил пальцем вокруг моего клитора. Мой таз немедленно дернулся навстречу этому прикосновению, несмотря на мой разум. — Тогда почему ты здесь такая мокрая? Ты ведь сама согласилась на такой договор. Хватит строить из себя жертву. И тем более, тебе ведь нравилось такое.
Я выдохнула со свистом. Это была правда, которую я пыталась похоронить пять лет назад. Моё лицо стало каменным, точно никаких эмоций, как защитный щит, который я воздвигла, чтобы спасти Летти от его чудовищной хватки.
Он хмыкнул, распознав мой маневр. Ему не нужна моя реакция, ему нужно мое тело.
Резкое движение, и он перевернул меня. Я плюхнулась животом на матрас. И только сейчас заметила. Зеркало. Оно было во всю стену, прямо сбоку кровати, превращая этот акт в публичное представление, предназначенное только для нас двоих.
Я увидела себя, полностью обнаженную, с распущенными, кудрявыми волосами. Прядь падала на глаза, как слепая повязка. Сзади меня возвышалась его тень. За пять лет он стал ещё больше и опасней, его татуированное тело было похоже на высеченную из камня жестокость.
Он наклонился вперед, ловя мой взгляд в отражении, и, словно для того, чтобы поднять меня в кадре, сжал моё горло, от чего тело приподнялось с кровати, выгибаясь в неестественной позе.
— Смотри на своё лицо, — прорычал он прямо мне в ухо, его дыхание опаляло мою кожу, — пока мой член будет входить в тебя, и как ты будешь выкрикивать от очередного оргазма моё имя. Смотри на себя. И запомни, что это выбрала ты.
— Очень самонадеянно, — прохрипела я, чувствуя, как его хватка заставляет меня видеть звёзды. Это было последнее, что я могла ему противопоставить — моё непокорное презрение.
Он отпустил моё горло, и я рухнула обратно на матрас. Его ладонь легла на поясницу, прижимая меня к себе, а его колено раздвинуло мои ноги.
— Надежда, моя кудряшка, — прошептал он, и его голос был так близко, что я чувствовала его вибрации глубоко внутри. — Это единственное, что я собираюсь у тебя отнять.
И с этими словами, он вошёл в меня. Резко, без подготовки, полностью. Его член, с этим дьявольским пирсингом, прорвал мою защиту. Я задохнулась от боли и ощущения полной, абсолютной заполненности.
Я увидела это. Своё лицо в зеркале: глаза, расширенные от шока, волосы, как нимб, вокруг головы, тело, замершее в покорности. И его глаза, смотрящие не на меня, а на мое отражение, впиваясь в моё.
Он двинулся. Глубоко и властно. Моё тело инстинктивно выгнулось в дугу. Это была боль. Это была ярость. И это было узнавание.
Он начал свой ритм, быстрый, мощный, безжалостный. Он не спрашивал, не умолял, он забирал. Каждый толчок был ударом, напоминанием о его праве на меня, о его ненависти к моему отцу, о его желании сжечь пять лет моего побега.
— Ты думала, что сбежала? — его голос звучал низко и хрипло, прерываясь на каждое движение. — Думала, ты можешь уехать и жить, как нормальная?
Его руки сжали мои бёдра, приподнимая таз, чтобы его проникновение было еще глубже. Пирсинг в его члене ритмично впивался во что-то внутри меня. Он прислонился к моей спине, и я почувствовала, как на мои губы падает его пот.
Я пыталась спрятаться в темноте своих мыслей, но зеркало требовало смотреть. Я видела, как моё тело двигается в идеальном соответствии с его желанием. Я видела, как он побеждает.
— Ты моя, кудряшка, — он вбивал это в меня каждым толчком, — твоя дырочка помнит только меня. Твоё тело помнит.
Он выскользнул почти до конца, а затем, с рычанием, вошёл обратно, поражая мою самую чувствительную точку. От этого толчка мой рот открылся, и из него вырвался не крик боли, а стон. Грязный, низкий, предательский.
Он почувствовал его, и это стало его топливом.
— Вот! — Он сжал мою талию, прижимая меня к себе так, что я задохнулась. — Скажи мне, чьё имя ты кричишь?!
Я стиснула зубы, борясь за последний клочок гордости.
— Летти... — прошептала я, пытаясь вернуть контроль, пытаясь вспомнить, ради кого я терплю эту боль.
Дилан зарычал. Это был звук животной ярости, вызванной тем, что я поставила кого-то другого между нами. Он схватил прядь моих кудрявых волос и резко дёрнул, заставляя меня выгнуть шею.
— Нет! Ты кричишь моё имя! Ты мокрая для меня!
Он ускорился, его движения стали хаотичными, на грани неконтролируемой агрессии. Его татуированное плечо прижималось к моему. Я видела, как напрягаются мышцы его спины, как татуировка "I was within and without" будто пульсирует жизнью. Он был и внутри меня, и за пределами моего разума.
Внезапно он резко выскользнул, разворачивая меня. Я оказалась лежащей на спине, а он — нависающим сверху. Его локти упирались в матрас по обе стороны моей головы. Теперь я видела в зеркале, расположенном во всю стену сбоку от кровати, не просто свое тело, а его лицо. Его идеальное лицо, которое стало жестче, опаснее, с хищным блеском голубых глаз. Глаза, которые смотрели только на моё отражение.
Его рука снова опустилась, сжав мою челюсть, и он сунул большой палец в мой рот. Я задохнулась от неожиданности и отвращения, но инстинктивно втянула палец, чтобы не подавиться. Он тут же начал водить им по внутренней стороне моей щеки, имитируя нечто интимное и унизительное.
— Заткнись. Ты принадлежишь мне, — приказал он.
Он снова вошел. На этот раз медленнее, но с невероятной силой, приподнимая мои бедра вверх, в его ритм. Его торс был влажным от пота, его дыхание сбивалось, но его глаза оставались холодными и контролирующими.
— Ты помнишь, зачем тебе это было нужно? — прорычал он. — Чтобы я показывал тебе, что ты моя.
Он убрал палец изо рта, а другую руку опустил вниз. Он нашел мою промежность, и я почувствовала, как его большой палец начал водить вокруг края моей второй дырочки. Круги. Медленные, унизительные, угрожающие круги. Он использовал моё самое уязвимое, интимное место для стимуляции, которая была лишь продолжением его контроля.
Я видела в зеркале, как моё тело дергается. Это было слишком. Я не могла выдержать одновременного давления изнутри и снаружи, и этого невыносимого стыда, который Дилан заставил меня увидеть собственными глазами. Сдерживаемая плотина эмоций рухнула. Из моего рта, стиснутого, но немого, вырвался сдавленный, срывающийся стон, который он заглушил, накрыв мои губы своими в жестоком, глубоком поцелуе.
Он почувствовал мой оргазм, чувствуя, как мои мышцы сжимаются вокруг него, и это стало его конечной победой.
Он откинул голову, издав долгий, мучительный стон, и я почувствовала, как его горячее семя заполнило меня. Он рухнул на мою грудь, его тяжесть пригвоздила меня к матрасу.
Акт кончился. Контроль был установлен.
Он дышал тяжело и хрипло. Он не вышел из меня, он остался внутри, чтобы я чувствовала его присутствие, его власть и его завершенность.
Через мгновение он приподнялся, вышел из меня и, уставившись мне в глаза, прошептал, его голос был низким и смертельно серьёзным:
— Отныне ты только моя. Я буду трахать тебя где и когда захочу, и тогда, так уж и быть, не трону ТВОЮ дочь.
Он не спрашивал. Он объявлял. Это был новый, нерушимый закон моей жизни.
Я лежала, уставившись в потолок, настолько долго, что белая краска начала двигаться. Да-да, двигаться — медленно, как будто под ней что-то живое поворачивалось, перекатывалось, дышало. Я не моргала. Боялась, что если моргну, увиденное окажется не галлюцинацией, а правдой.
Летти.
Моя девочка.
Моя Летти.
Имя звенело в голове, как сломанный колокол, снова и снова, пока не стало больно.
Куда её увезли? С кем она там? Что, если она плачет, зовёт меня? Что, если она сейчас дрожит от холода, от голода, от страха?
Внутри меня что-то проросло — острыми когтями, цепляясь за рёбра.
Если они морят её голодом... если она там одна...
Я убью.
Я убью эту холодную мразь. Я вырву ему язык, просто чтобы он не смог больше так спокойно объяснять мне, что я сама виновата.
Дверь хрустнула — звук разлетелся по комнате, как удар.
Я дёрнулась.
В проёме показалась белая макушка Грейс. Маленькая, аккуратная, как будто специально помытая для роли ангела. Она смотрела на меня так, будто я была стеклянной куклой, у которой вот-вот выпадут глазки. Сочувствие. Тёплое. Мягкое. Липкое.
Меня чуть не вырвало от него.
— Дани, ты как?
Я повернула голову настолько медленно, будто у меня металлический сустав в шее. Улыбнулась — слишком широко, слишком растянуто, губы натянулись так, что стало больно.
— Как?.. — прошептала. Голос треснул. — Прекрасно. Просто... прекрасно.
Грейс шагнула ближе, и я услышала, как в её ботинках что-то скрипнуло — или это у меня в голове треснул один из последних оставшихся проводков.
— Ты не спала сутки, тебе нужно—
— Мне нужна Летти, — перебила я. Слова вышли как рык. — Мне нужна... моя Летти. Верни её. Верни. Верни. Верни...
Ритм сбился, сердце билось в горле, в висках стучало. Ладони дрожали; я даже не заметила, как сжала простыню так, будто хотела задушить её.
Грейс замерла, губы дрогнули.
А я снова посмотрела в потолок — и мне показалось, что белая краска улыбается.