Кодекс избранных

Я вынырнула из темноты так резко, будто кто-то ударил меня по груди. Глоток воздуха вырвался из лёгких с болью. Голова раскалывалась — тяжёлая, глухая, будто внутри кто-то забивал ржавый гвоздь.
Эфир.

Мне казалось, что его запах всё ещё царапал мне горло.

Я медленно перевернулась на бок, царапая кожу о сухие листья. Сумочки нет. Телефона нет.
Лес. Чёртов лес.

Я сидела в земле, как выброшенная вещь.

Луна, пробиваясь сквозь ветви, освещала только небольшое кольцо вокруг меня. Всё остальное — густая темнота.

Такая плотная, что казалось, она дышит.

Сердце забилось больно, быстро, как птица в капкане.

— Ох. Ты всё-таки очнулась?

Голос.

Глухой. Низкий. И такой знакомый, что по позвоночнику пробежал ток.

Я резко обернулась. Пусто.
Листья. Тени. Тишина.

Я поднялась на ноги, едва удерживая равновесие. Колени дрожали. Воздух был холодным и сыроватым, но кожа почему-то горела.

— Сбежала... — голос больше не звучал как голос.
Он тянулся, как лезвие.— Обманывала. Пряталась. Лгала мне.

Я закрутилась вокруг себя, пытаясь уловить направление. Ничего. Он был везде. Как будто лес говорил его словами.

— Что мне с тобой сделать, а?

Мой живот болезненно сжался.
Он был близко.
Слишком близко.

Снова тишина.
И вдруг — хруст ветки. Слева.

Я резко повернулась.

И увидела его.

Дилан вышел из тени так плавно, будто она сама его вытолкнула. В чёрной толстовке, с поднятым капюшоном, он выглядел выше, шире — как тень человека, который однажды умел быть добрым, но давно забыл, что это значит.

Голубые глаза сияли в темноте.
Не теплом.
Холодом.
Ледяным, хищным интересом.

Моё имя застряло в горле.

Он остановился в нескольких метрах, но воздух между нами стал тесным, тяжелым, наполненным его дыханием... или моей паникой.

Он засунул руки в карманы.
Неспешно.
Как будто мы стоим не в лесу, а на парковке после работы.

— Нашлась, — тихо сказал он. — Моя маленькая беглянка.

Он достал руки.

Сначала я смотрела только на его лицо.
На эту безумную, тонкую улыбку, которой я не знала раньше.
На его глаза, которые смотрели так, будто он держит меня за горло, хотя ещё не притронулся.

А потом...
Что-то в его правой руке поймало лунный свет.

Маленькая серебряная вспышка.
Холодная.
Тонкая.
Слишком ровная, чтобы быть веткой.

Я моргнула.
И только после этого увидела — нож.

Длинный.
Узкий.
Как продолжение его пальцев.

Грудь словно провалилась.

Он сделал шаг ближе. Медленно.
Как будто смаковал каждый сантиметр.

— Кудряшка... — его голос был почти ласковым.
Почти. — А у меня нож.

Мир сузился до его лица. Его дыхания. Хищной улыбки. И этого лезвия, блестящего у его бедра.

Он наклонил голову, изучая мою реакцию.
Будто хотел запомнить каждую эмоцию, которую вызывает.

— Убегай, — сказал он мягко, почти нежно.

Но это был приказ.
Опасный.
Тёмный.

Он сделал ещё один шаг, и лезвие качнулось в его руке.

— Ты же знаешь, меня надо слушаться.— Он приблизился на расстояние удара.— Ты же до сих пор любишь боль?

Моё сердце сорвалось в бешеный ритм.
Он стал другим.
Сломанным.
Опасным.

И сегодня — я была его целью.

Я стояла, как вкопанная. Убегать? Разум отказывался подчиняться, несмотря на страх. Не сейчас. Не при такой опасности. Не перед ним. Я не хотела давать это удовлетворение — видеть мою слабость.

Я сделала рваный вдох.

— Что тебе нужно, Дилан? Деньги? — голос дрожал, хрипел.

Он усмехнулся. Улыбка — одновременно отвратительная и притягательная. Сделал один шаг. Медленный. Преднамеренный.

— Мне всегда нужна была только ты, — низкий, опасный шёпот, — и я не люблю, когда моё «имущество» пытается убежать и заменить меня дешёвым мусором. Тот Рэй... — его губы кривились в извращённой улыбке, — просто мусор.

Он резко сократил дистанцию. Я не успела дёрнуться. Хищник. Точность движения — пугающая.

Дилан схватил меня за талию. Рука горячая, жёсткая. Я почувствовала напряжение его тела через тонкую ткань.

Он наклонился, и я ощутила холод стали, едва коснувшейся внутренней стороны бедра. Лезвие прочертило тонкую, мгновенную линию по коже. Кровь не пошла, но огонь боли взорвался мгновенно.

— Десять секунд форы, — прошипел он мне в ухо. — Иначе узнаешь, как сильно ты любишь боль, Кудряшка. Твоё тело помнит, как это — умолять.

Он оттолкнул меня. Страх захлестнул, заглушая разум, гордость, всё, кроме паники. Он не блефует. Никогда.

Я рванулась. Сквозь лес, ветки хлестали по лицу, по рукам. Колготки рвались. Каблук подвернулся — и я грохнулась, скатываясь с оврага. Боль пронзила ногу, но я всё равно поднялась, прижимаясь к стволу.

Он не бежал. Он шёл медленно, методично. Волк, загнавший добычу.

Я прижалась спиной к дереву. Его ледяные глаза — глубокие, безжалостные — смотрели прямо на меня.

Лезвие скользнуло по мне от плеча до бедра. Я затаила дыхание.

— Прошу... — выдохнула я дрожащим шёпотом. — Меня дома дочка ждёт.

— От кого она? — его голос низкий, властный, как скрежет стали.

Я выдохнула, почти сдалась мысленно.

— От испанца... Пожалуйста...Ты же не оставишь её без мамы...

Он надавил лезвием на колготки. Сетка порвалась со слабым треском. Ещё чуть — и боль стала бы невыносимой.

— Ты скучала по мне? — хриплый голос.

Я промолчала. Ненависть и страх перемешались в груди.

— Ты забыл меня? — попыталась я ударить словом, найти его слабость.

Он рассмеялся, коротко, хрипло, как яд.

— Серьёзно?! — его смех обжигал.

Дёрнул топ вверх, оголяя грудь. Я закрылась руками, но он держал лезвие у моего тела.

— Так жаль, что это тело видел другой, — холодно сказал он. Провёл лезвием между грудей, по соску. Я вскрикнула — острая боль. Капля крови на стали.

— Прошу... — слёзы застилали глаза.

— Это моя дочь? — спросил он, сжав губы, сощурив глаза.

— Я же говорю... — дрожащий голос, — дочь Луки... Испанца...

— Неверный ответ.

Лезвие спускалось ниже, доходя до края шорт.

— Снимешь?

Я мотнула головой, прижимаясь к коре дерева.

— Что я тебе сделала? — пыталась взывать к логике, — мы расстались обоюдно!

— А тебя возбуждает это? — давление лезвия на пупок, грудь ещё жгло.

— Как меня может возбуждать твоя жестокость?! — кричала я, голос сорванный, дрожащий.

Мысли метались, как стрекозы:

Моя дочка... она там, дома... она не знает, что я в лесу с ним... Она не должна это видеть. Я не могу... Я не могу потерять её тоже.

Опасность была настоящей, ледяной, плотной. А я была всего лишь человеком.

Я пыталась цепляться за сознание, за шанс, за дочь, за жизнь.

В моей голове вспыхнул план — сумасшедший, отчаянный, болезненно знакомый. Сосок пульсировал от его царапины, но боль стала чем‑то далеким, фоновой музыкой. Возможно, я действительно больная. Психопатка. Или просто женщина, которую он когда‑то сломал правильным образом, а теперь пришёл добить.

— Ты разве не соскучился по мне? — мой голос был низким, тягучим, почти сладким.

Я провела рукой между грудей, вниз, до живота, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает мою кожу.

— Всё-таки прошло столько времени...

Его глаза — те самые холодные, ледяные, почти неприлично голубые — вспыхнули тёмным огнём. Не нежностью. Нет. Скорее признанием того, что он проиграл внутреннюю битву, которую старательно делал вид, будто контролирует.

Усмехнулся. Хищно. Опасно. Так, как будто мысль, возникшая у него в голове, развлекла его больше, чем должна была.

— Ну чего же ты стоишь? — выдохнула я.

Я подалась чуть вперёд. Спина больше не ощущала кору дерева — теперь между нами был только воздух и опасность. Я обвила его шею руками, целенаправленно игнорируя нож, ткань майки, задранную вверх, и то, что я фактически подставлялась под его безумие.

Его лицо было так близко.
Чёрт.
Пять лет — и он почти не изменился. Челюсть такая же резкая. Нос такой же наглый. Только пирсинг в брови исчез, будто бы он хотел стереть следы своей прежней версии... той, с которой я была.

Но пирсинг в языке остался.

Я коснулась его губ. Легко. Невесомо. Как будто это самое простое и естественное действие в мире.

И он сорвался.

Приник так жадно, будто эти пять лет он стоял на грани голода, и я была первой нормальной пищей. Его руки сомкнулись на моей талии, больно, требовательно, владевчески. Поцелуй был грязным, влажным, жестоким, будто он хотел наказать меня своим ртом.

Тело дрогнуло — от страха или от воспоминаний, прорывающихся ледяными иглами.

Я сама прижала его к дереву, используя его собственную силу против него. Он отвечал так, будто этот момент преследовал его ночами, сжигал изнутри, доводил до безумия.

Когда воздух закончился и лёгкие взвились огнём, я выждала полсекунды.

Его хватка усилилась.

Его язык прошёлся по моему — и в этот момент я выхватила нож у него из руки.

Одним быстрым движением.
Как тогда.
Как в ту ночь.

Лезвие коснулось его живота.
Поцелуй оборвался.

Дилан рассмеялся. Низко. Хрипло. Опасно.

— Кажется, у меня дежавю.

Безумец. Красивый, ледяной, разрушенный больной ублюдок.

— Только в ту ночь я не ранила тебя, — выдохнула я. — А вот сейчас могу.

Я прижала лезвие немного сильнее.

— Отвези. Меня. Домой.

Он смотрел в мои глаза так, будто видел меня впервые. Не ту девчонку, которую можно согнуть и сломать. Не ту, от которой можно уйти, чтобы потом возвращаться, когда захочется.

Он смотрел на женщину, которая держит нож у его живота
и не дрожит.

Его зрачки расширились.
Нечто хищное промелькнуло в них.

И он прошептал:

— Где же ты была все эти годы, Кудряшка?

Он не шевелился. Только дышал — медленно, глубоко, так, будто считывал меня по миллиметрам.
Нож всё ещё упирался ему в живот.
Моя рука не дрожала.

Я изменилась.
И он это видел.

— Что, не по плану идёт, да? — прошептала я, чувствуя, как грудь поднимается и опадает, — Ты ведь не привык, что я не падаю к твоим ногам?

Его губы изогнулись в лёгкой, ленивой усмешке. Но глаза... глаза смотрели так, будто он сжимал меня внутри своей тьмы, проверяя — выдержу ли.

— Ты стала острой, — тихо сказал он. — И, чёрт возьми, мне это нравится. — Он чуть наклонил голову. — Наконец-то выросла, Кудряшка. Теперь из тебя можно сделать что-то настоящее.

Я резко рассмеялась. Коротко, нервно, горько.

— Сделать? Ты всё ещё веришь, что можешь делать из людей вещи, как из глины?

— Из людей — нет. — Он улыбнулся. — Из тебя — всегда.

Я шагнула ближе, вплотную. Лезвие всё ещё блестело между нами.

— Осторожнее, — прошипела я. — Одно движение — и ты узнаешь, как больно терять то, что считаешь своим.

Он не отступил. Наоборот. Его рука поднялась, лёгкими движениями обвела моё запястье, удерживая, но не сжимая. Контроль, привычка, игра.

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — произнёс он спокойно, почти ласково. — Что ты перестала звучать, как моя.

— Я никогда не была твоей.

— Тогда почему звонила? — его голос стал ниже, почти рыком. — Помнишь, да?

Лёд. Я почувствовала, как холод заползает под кожу.

Я не ответила.

— Я сказал, что не знаю никакой Даниэллы. — Его слова звучали, как приговор. — И всё это время ждал, когда ты вернёшься и заставишь меня пожалеть.

Я смотрела прямо в его глаза.

— Поздравляю. Пожалей.

Нож чуть дрогнул. Совсем немного. Он усмехнулся.

— Вот она, моя девочка.

— Не твоя, — отрезала я.

— Моя, — тихо, спокойно, уверенно. — Даже если ты меня зарежешь, ты всё ещё моя. Потому что ни один мужчина после меня не смог стереть мой след.

Он сказал это так, будто знал правду. И в этом была его власть.

Я медленно опустила нож. Не потому что сдалась. Потому что поняла — этот бой не выиграть грубой силой.

Его нужно раздавить тишиной.

— Знаешь, — сказала я, почти шепотом, — раньше я боялась тебя.

Он приподнял бровь.

— А теперь?

— Теперь я просто вижу, насколько ты мелкий.

Молчание. Луна. Холодный воздух между нами.

Он засмеялся.

Тихо, низко, безумно.

— Ты, черт возьми, прекрасна, когда злишься.

Он шагнул ближе, будто хотел снова коснуться. Я подняла нож и перерезала воздух между нами — символически.

Он замер, его улыбка дрогнула.

— Попробуй, — сказала я. — И я покажу тебе, каково это — потерять контроль.

Он кивнул. Медленно. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, уважительное, почти восхищённое.

— Добро пожаловать в игру, Кудряшка. —
Он отступил на шаг. — Теперь мы равны.

Его слова несли в себе не примирение, а угрозу. Равенство для Дилана означало, что игра стала смертельно опасной.

Я медленно опустила руку, сжимая в ладони рукоятку ножа. Лезвие больше не угрожало его животу, но теперь было нацелено на землю, готовое к действию.

— Равны? — Я позволила себе горькую, вымученную усмешку. — Если бы мы были равны, ты бы не похитил меня, Дилан.

Он кивнул, соглашаясь с моим упрёком, но его глаза ни на секунду не перестали сканировать моё лицо.

— Это было повторное знакомство. Ты ушла с другим мужчиной, когда я только приехал. Это называется провокация. И ты знаешь, что я не прохожу мимо.

— Я собиралась уехать  с другим мужчиной, потому что он не угрожал мне ножом в лесу, — отрезала я.

Дилан наклонил голову.

— Но угрожал тебе скукой. А это намного хуже, Кудряшка.

Он медленно, нарочито спокойно, протянул руку.

— Нож.

Я посмотрела на него, затем на нож, затем обратно в его серые глаза.

— Зачем? Чтобы ты снова дал мне десять секунд форы?

— Я дал тебе понять, что могу забрать тебя в любую секунду, — он говорил тихо, но каждое слово было ударом молота. — Теперь ты дала мне понять, что можешь остановить меня. Контроль установлен. Больше мне не нужно. Нож.

Я почувствовала, что он говорит правду. Нож в его руках был инструментом власти, в моих — инструментом защиты. Если я его не отдам, это будет означать продолжение бессмысленной драки, а не переговоров.

Я сделала единственный логичный в этой ситуации шаг. Я резко бросила нож на землю, ровно между нашими ногами.

Звук стали о землю был единственным, что нарушило тишину леса.

Дилан не стал поднимать его. Он снова посмотрел мне в глаза, и в его взгляде читалось удовлетворение.

— Умно. Аналитик в тебе всё ещё жив. — Он сделал шаг, проходя мимо меня к выходу из оврага. — Пошли. Твоя нога, похоже, повреждена.

— Куда? — Я не двинулась с места.

— К машине. Я отвезу тебя домой, Кудряшка. Если, конечно, не хочешь, чтобы твоя дочь проснулась, обнаружив, что её мама исчезла с ненадёжным испанцем Лукой, которого я сейчас найду и выпотрошу.

Он тут же вернул контроль в игру, используя мою единственную уязвимость.

— Не смей приближаться к Арлетте, — прорычала я.

— Сотрудничай, и я не буду, — он не оборачивался, но его спина излучала опасность. — И мы поговорим о ней. Сейчас.

Я с трудом поднялась. Нога пульсировала, но я заставила себя идти.

Мы вышли из леса к его машине — огромному, тёмному ролс ройсу. Он не открыл мне дверь, и я не ждала. Я забралась на переднее сиденье, тяжело дыша.

Дилан сел за руль, мгновенно включая двигатель. Запах дорогой кожи и его одеколона был таким же знакомым и опасным, как его взгляд.

— Забудь про того парня. Я отправил ему сообщение от твоего имени. Он будет ждать тебя до утра, — спокойно сказал он.

Я ненавидела его за этот тотальный контроль. И у меня точно не было номера Ройса в телефоне.

— Арлетта. — Я выдохнула. — Ты не будешь приближаться к ней. Она ничего не знает.

Дилан не смотрел на меня. Он вырулил на дорогу.

— Расскажи мне, Кудряшка. — Его голос стал низким, почти интимным. — Почему ты решила, что можешь скрыть моего ребёнка от меня?

— Потому что ты сам сказал, что дети тебе не нужны! Ты ушёл! — Я не сдержалась.

Он резко нажал на тормоз, останавливаясь на обочине. Повернулся ко мне. В его голубых глазах не было ярости, но была холодная, разрушительная решимость.

— Та девочка, которую я знал пять лет назад, и эта девушка— это не одно и то же лицо. Я вернулся за тем, что принадлежит мне. А принадлежит мне, как я вижу, двойная ставка.

Он протянул руку и аккуратно коснулся красного следа на майке, который он оставил ножом. Я вздрогнула.

— Я всё узнаю. Генетическая экспертиза уже заказана. Но мы можем ускорить процесс и сделать его менее болезненным для всех.

Он убрал руку.

— Сделка, Даниэлла. Ты даёшь мне правду о ней. Кто она, что знает, и я молчу. Я не приближаюсь к ней в открытую. Я стану тенью.

— Тенью?

— Я контролирую её безопасность и финансовое будущее, но не вмешиваюсь в твоё воспитание. В обмен... — Он посмотрел на мой вызванный наряд, на рваную сетку колготок.

— В обмен на что? — Спросила я, готовясь услышать ужасное.

— В обмен на тебя. Ты будешь моей в Бостоне. Полностью. Не как любовница, а как собственность, — он понизил голос до шёпота. — И ты будешь спать со мной, пока я не решу, что наказал тебя за эти пять лет лжи и бегства.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Секс в обмен на невидимую защиту дочери.

— Ты... больной.

— Может быть. Но ты согласишься. Потому что ты не хочешь, чтобы я заявился в садик с адвокатами, или чтобы твой отец узнал о двух твоих главных ошибках в этой жизни.

Он снова тронулся с места. Игра началась. И её цена была моей свободой.

Я сидела, прижавшись к двери. Боль была неожиданной, острой, не от физических царапин, а на душе.

Он готов променять собственную дочь на секс.

Он не хочет быть отцом. Он хочет контроль и власть надо мной. Ничего не поменялось. Для него Арлетта была не ребёнком, а рычагом давления.

Я была одна. Так же, как в Кембридже пять лет назад, когда я поняла, что ухожу беременной, а он даже не заметит моего отсутствия.

— Ничего не поменялось, — прошептала я, и голос предательски дрогнул.

Дилан бросил на меня быстрый, ледяной взгляд.

— Всё поменялось. Я не ушёл. Я пришёл за тобой. Это огромная разница.

— Ты пришёл за игрушкой, которая сбежала, — я усмехнулась, чувствуя, как внутри нарастает холодная, управляемая ярость. — За собственностью. А моя дочь? Она для тебя — просто рычаг давления. Ты не хочешь быть отцом, Дилан. Ты хочешь доминировать.

— Я хочу, чтобы ты знала своё место. И чтобы ты никогда больше не лгала мне о том, что моё.

— Ты хочешь меня сломать?

— Я хочу поставить точку в этой истории. И, Кудряшка, тебе повезло, что я вообще предлагаю сделку. Я мог бы просто забрать её через суд, как только генетика подтвердится. А ты бы оказалась на улице.

Его слова были правдой, пропитанной цинизмом. У него были деньги, адвокаты, власть Винсента Вронского за спиной. А у меня была только моя ложь и моя любовь к Арлетте.

Мой разум, аналитик, закричал: Соглашайся. Это единственный путь защитить дочь. Физическая боль пройдёт. Судебные войны погубят Арлетту.

Я закрыла глаза. Секс в обмен на невидимую защиту дочери. Какая низкая, какая отвратительная цена.

— Хорошо, — голос вышел низким и твёрдым, без тени эмоций. Я надевала свою старую, любимую маску. — Я согласна.

Дилан чуть повернул голову, и я увидела в его глазах победу. Это был не триумф, а хищное удовлетворение.

— Условия, Кудряшка.

— Первое: Ты никогда не показываешься Арлетте как отец. Никаких подарков, никаких сюрпризов. Только я решаю, когда и что ей знать.

— Принято.

— Второе: Твоё право на моё тело действует только до тех пор, пока ты соблюдаешь первое условие. Любая угроза Арлетте или попытка вмешательства в её жизнь — и сделка аннулирована. И ты получишь не нож в живот, а войну.

Он усмехнулся.

— Война? Ты думаешь, ты сможешь её вытянуть?

— Я была в Кембридже, Дилан. Я научилась отстаивать своё.

— Принято, — сказал он. — Но есть третье условие. Твоё.

— Какое?

— Ты переезжаешь в мой дом. Сегодня. Я не буду играть в свидания. Моя собственность должна быть под моим контролем. Ты ведь живешь в доме Хантера Винтерса, так? Со своим отцом. Это небезопасно.

Моё сердце ёкнуло. Он был прав. Оставаться под одной крышей с родителями, зная о Дилане и Арлетте, было пороховой бочкой.

— Ты ведь живешь в Нью-Йорке...

— Я вернулся в Бостон. В свой дом. Ты переезжаешь ко мне. Сейчас. Ты позвонишь своему отцу и скажешь, что срочно уехала по делам до понедельника. А я отвезу тебя к себе. Утром ты заберёшь дочь.

Он снова всё продумал. Он не оставил мне ни единого шанса на отступление, используя мое положение в доме родителей против меня.

— Ладно, — прошептала я. Игра началась. И теперь я была его добровольной пленницей.

Дилан остановил машину на освещённой заправке.

— Звони. Сейчас.

Мои руки дрожали, когда я взяла телефон, который он мне протянул. Батарея была заряжена. Я набрала домашний номер.

— Алло? — Голос мамы был спокойным.

— Мам, это я. Слушай, меня срочно вызвали. Очень важная командировка, до понедельника. Арлетта спит?

— Спит, конечно. Она с няней. Какая командировка? Ты в порядке?

— Да, я в порядке. Не волнуйся. Скажи няне, чтобы она была с ней. Я утром позвоню.

Я повесила трубку. Ложь была гладкой, но оставила после себя мерзкий привкус.

Дилан, который слушал каждый мой вдох, кивнул.

— Умница. А теперь к дому.

Через двадцать минут мы подъехали к высокому, современному особняку на берегу залива. Он был огромным, стеклянным и холодным, как его владелец.

Дилан припарковался и вышел, не дожидаясь меня. Я с трудом выбралась из машины. Мой наряд — шорты, сетка, разорванный топ — теперь выглядел не дерзко, а жалко в этом роскошном месте.

Я вошла за ним. Огромный холл, минималистичный дизайн, панорамные окна. На стене висела абстрактная картина — грязный, яркий хаос. Идеально отражало моё состояние.

— Наша комната — наверху, — Дилан кивнул на широкую лестницу. — Свои вещи не ищи, я принесу тебе футболку. Идёшь в душ.

— Я хочу поговорить об Арлетте...

— Завтра, — его голос стал категоричным. Он снял толстовку, оставшись в чёрной обтягивающей футболке, и я увидела, какой он огромный и опасный. — Сегодня ты моя. И я пришел за тем, что мне причитается по сделке.

Он достал из шкафа большую серую футболку и бросил мне.

— Душ. Пять минут. А потом... мы поговорим о боли, которую ты мне причинила.

Я взяла футболку. Это был не приказ. Это была неизбежность.

Я била его в грудь — в эту каменную стену, где, казалось, никогда не билось сердце. Костяшки хрустели, кожа лопалась, боль поднималась волнами, но я продолжала, снова и снова, будто могла пробить скалу голыми руками.

— ОН ЗАБРАЛ ЕЁ У МЕНЯ! — голос сорвался на рёв, животный, чужой. — ВЕРНИ МНЕ ЕЁ. ВЕРНИ. ВЕРНИ!!!

Каждое слово било сильнее, чем мои ладони.
Я кричала так, будто могла вырвать мир назад одной силой голоса.

Так, будто если замолчу — её не станет окончательно.

Он стоял неподвижно.

Только глаза мелькнули — то ли жалость, то ли отвращение, то ли пустота. Хуже всего была пустота.

— ВЕРНИ... — голос сорвался на шёпот, на выдох, на последнее, что осталось. — Пожалуйста...

Но на "пожалуйста" никто не откликнулся.

Я почувствовала резкую, ледяную боль в шее — игла вошла так быстро, что я не успела даже отшатнуться. Что-то растеклось по венам, обволакивая изнутри, стирая края сознания. Мир поплыл, распался на лоскуты.

— Нет... — я попыталась ухватиться за его рубашку, но пальцы ослабли, словно стали ватными. — Нет. Не... надо...

Колени подогнулись.
Звук стал ватным.
Голос мой — чужим.

Последнее, что я увидела, — его силуэт над собой.
Нечёткий, размытый, но всё такой же каменный.

А потом темнота сомкнулась, как дверь, которую снова закрыли перед моим криком.