Кодекс избранных

Неделя пролетела в лихорадочных сборах. Квартира была опустошена. Вещи Летти, мои книги, вся моя выкованная жизнь была упакована в чемоданы. Никакого прощания с Лукой не случилось: он, видимо, продолжал избегать меня. Это было удобно и болезненно одновременно.

Я передала ключи Элизе, обняла её в последний раз — эта женщина стала моей бабушкой. И вот, я стояла в аэропорту, с Арлеттой и тремя огромными чемоданами.

Родители, конечно, постарались. Никакой суматохи, никаких толп. Меня провели через все стойки регистрации, минуя очереди. Билеты в руках: бизнес-класс.

— Папа не скупится, когда дело касается комфорта его внучки, — усмехнулась я, когда мы проходили в зал ожидания.

Арлетта была в полном восторге. Ей почти четыре, и это её первый сознательный перелёт. Когда я летела с ней новорождённой, это не считается — тогда она просто спала в люльке, а я была слишком измучена, чтобы заметить что-либо, кроме собственного отчаяния.

Вскоре нас пригласили на посадку.

Мы прошли по широкому коридору в салон. Кожаные кресла, много места, тишина. Арлетта, как маленький, любопытный исследователь, смотрела на стюардесс с восхищением. Их униформа, их идеальные улыбки, их манера держаться — всё это было для неё волшебством.

— Мама, посмотри, какие они красивые! — прошептала она, прижимаясь ко мне.

Я улыбнулась.

— Очень красивые, моя хорошая.

Стюардесса, увидев восторг Летти, принесла ей раскраски и сок в специальной кружке.

Арлетта насладилась бизнес-классом сполна. Она играла со столиком, осваивала кнопку регулировки кресла, которое раскладывалось в идеальную кровать, и с важным видом заказывала себе закуски. Она была Королевой в этом маленьком, изолированном мирке.

Я смотрела на неё. Моя дочь. Мой неоспоримый факт. Она была моим пропуском в новую жизнь, моим щитом и моей миссией.

Вивьен и Дастин прилетят чуть позже. Они не могли улететь сразу из-за дел. Но это было даже к лучшему. Мне нужно было это время — наедине с собой и Арлеттой, чтобы подготовиться к столкновению с Бостоном, с родителями и, возможно, с призраками прошлого.

Самолёт начал выруливать на взлётную полосу.

Я взяла Летти за руку.

— Держись крепче, дорогая. Мы летим домой.

Она прижалась ко мне. За окном проносились огни.

Я закрыла глаза. Бостон. Я возвращалась не беглянкой. Я возвращалась сильной. И я знала, что там, в этом городе, меня ждёт не только работа и семья, но и эхо того, кого я поклялась забыть.

Мы приземлились.

Вопреки всем клятвам, которые давала Арлетта — «Я не буду спать, мама, ни минутки!» — весь полёт она проспала, уютно устроившись в разложенном кресле. Её маленький мир был тих и безопасен.

Я же читала. «Портрет Дориана Грея». В его саморазрушении, в его скрытом, гниющем уродстве, которое позволяло внешней красоте сиять, я видела себя. Все эти годы моя внутренняя грязь — ночные смены, ложь, страх — позволяли мне сохранять чистоту для Летти и блистать на экзаменах Гарварда. Моя душа, не тело, была заперта на чердаке.

Когда объявили о приземлении, я аккуратно закрыла книгу. Разбудила Летти.

Мы вышли из самолёта. Никаких толп, никакого общего терминала. Нас встречала чистая полоса бетона и тонированный, чёрный «Мерседес».

Машина была молчаливой, непроницаемой и с элитным номером, которые кричали о неприкосновенности. Я хмыкнула. Теперь у родителей был собственный водитель. Отец перешёл на новый уровень демонстрации власти.

Водитель — мужчина с безупречной выправкой и абсолютно пустыми глазами — принял чемоданы и, не проронив ни слова, открыл нам заднюю дверь.

Я усадила Летти и пристегнула её.

— Мы в Бостоне, моя хорошая.

Двигатель тихо заурчал, и «Мерседес» бесшумно поплыл по улицам.

Летти, наконец окончательно проснувшаяся от долгого сна, прилипла к окну. Тонировка скрывала нас от мира, но не мешала ей видеть. Она была поражена: высотки, старинный красный кирпич Кембриджа, который сменился сталью и стеклом Бостона.

И понеслось.

— Мама, это что? Голубой дом?
— Это офис, Летти.
— А что такое офис? Там спят?
— Нет. Там работают.
— А дядя Дастин там будет спать?
— Нет, он там будет работать.
— А мы что будем делать? Мы будем спать?
— Мы будем веселиться.

Я отвечала механически, кивая на её бесконечные вопросы. Её детская наивность была единственным, что удерживало меня в настоящем. Я не думала о том, что эти улицы помнят меня другой. Что этот воздух хранит его запах.

Я просто смотрела на Летти, которая с восторгом наблюдала за новым городом. Она видела Бостон впервые. И в этом была моя победа. Я привезла её сюда, в роскошь, на своих условиях, и она не знала о цене этого билета.

Мы подъехали к огромному, классическому дому в лесу. Каменный фасад, идеальный газон, кованые ворота. Мой дом. Моя клетка.

Водитель вышел и открыл нам дверь.

— Мы приехали, мисс Даниэлла.

Я взяла Летти на руки.

— Идём, Арлетта. Твоя бабушка и дедушка очень ждут.

Ноги сами повели меня направо, к знакомой тропе, ведущей к дому в лесу, тому, истинному. И тут я поняла, что ошиблась. Мы стояли перед тем самым домом. Посреди леса. Но он стал больше. Гораздо больше.

Он был перестроен. Классический деревянный фасад, но теперь к нему пристроили целое крыло из стекла и тёмного камня. Воспоминания ударили по мне, как ледяная волна. Я закрыла глаза на мгновение, и это было больнее, чем я представляла.

Вся эта местность — воспоминания.

Вон там, среди сосен, та самая тропа до озера, где мы расстались. Где я видела его в последний раз, где мы не смогли удержать друг друга. Я почувствовала знакомый спазм в груди.

— Мам, почему ты остановилась? — голос Летти был чистым, отвлекая меня от темноты.

Я встряхнулась.

— Задумалась, — сказала я, заставляя себя улыбнуться. — Пойдем.

Мы подошли к крыльцу. Огромная дубовая дверь. Не успела я поднять руку, как она бесшумно распахнулась.

На пороге стояла горничная. Женщина в безупречной форме, с идеальной, невозмутимой улыбкой.

— Добрый день, — сказала я, чувствуя себя неуместно в джинсах после ночного перелёта.

— Мисс Даниэлла, с возвращением домой, — сказала горничная, её голос был мягким, почти не слышным.

Я хмыкнула. Теперь тут и слуги есть. Отца избрали в депутаты, или он просто решил жить, как в сериале?

Дом внутри был тихим. Ни звука. Ни запаха маминых духов, ни папиной сигары.

— Мама, а где бабушка? — Летти оглядывалась, ища обещанное чудо.

— Не знаю, — ответила я, почувствовав раздражение. Это типо мы приехали, а они уехали? После всех этих приготовлений и бизнес-класса?

Но когда я дошла до арки, ведущей в столовую... на меня тут же накинулись.

Они затаились.

Мама. Её крик радости был тихим, зажатым. Она бросилась ко мне, обнимая меня с такой силой, что я чуть не задохнулась.

Папа. Он стоял чуть поодаль, руки в карманах. Никаких объятий, но в его глазах, обычно ледяных, мелькнуло что-то горячее, что я не видела годами. Облегчение.

А потом бабушка и дедушка. Они, оказывается, тоже приехали. Меня мгновенно отодвинули. Я стала фоном.

— Арлетта! Моя же ты крошечка! — Бабушка, женщина с сильной хваткой, тут же подхватила Летти на руки.

Арлетта, которая ни разу не видела своих прародителей, была удивлена, но не испугана. Её открытость всегда обезоруживала.

Бабушка и дедушка стали знакомиться. Это было целое представление: прикосновения, тихие ахи, бесконечные вопросы о её волосах, глазах, характере.

Мама, оставшаяся со мной, обняла меня снова. Сильнее.

— Я так скучала, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Не смотри на этот дурдом. Мы просто... мы просто ждали тебя.

Я обняла её в ответ. Я стояла, чувствуя тепло семьи и холод воспоминаний.

Обед проходил под градом вопросов. Вопросы были со всех сторон: от бабушки — о здоровье и климате в Кембридже; от дедушки — о мировой экономике и процентах ВВП, которые я должна была знать наизусть; от мамы — о том, как Летти любит брокколи. Я просто не успевала засунуть мясо в рот. В конце концов, я отложила вилку. Почувствовала, что если попытаюсь прожевать ещё хоть кусочек, меня стошнит от напряжения.

Я стала просто отвечать, направляя внимание на бабушку и дедушку. Это было моё наказание за самостоятельность: отвечать за каждую минуту, прожитую вдали от них.

Когда Арлетта, устав от торжественности, ушла с мамой в туалет, в комнате повисла напряжённая тишина. Папа сидел, наблюдая, как всегда. Судья, который пока не вынес приговор.

Дедушка, пожилой, с мудрым, но неумолимым взглядом, серьёзно посмотрел на меня.

— А отец кто? — спросил он тихо, но в этой тишине его голос прозвучал, как выстрел. — На тебя она ну мало похожа.

Я возвела глаза к потолку. Вот оно. Неизбежность. Все эти годы они избегали этой темы. Но теперь я вернулась, и они имели право требовать прозрачности.

— Я уже и не помню, — бросила я, и ложь вышла такой же шершавой и неубедительной, как всегда.

Дедушка покачал головой.

— Ну ты же врёшь. Ты не можешь забыть отца своего ребёнка.

Моя кровь закипела. Я поднялась из-за стола. Стул отодвинулся с таким скрежетом, что даже папа вздрогнул.

— Я зря приехала? — спросила я, и мой голос был низким, опасным. — У неё нет отца. Он не существует. И я запрещаю вам спрашивать об этом.

Впервые я ссорилась с бабушкой и дедушкой. Впервые я поставила железный заслон между ними и моей тайной. Папа остался наблюдателем, не вмешиваясь, как будто проверяя, смогу ли я удержать свои границы.

— Пойду посмотрю свою старую комнату.

Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Я слышала только тихий, расстроенный вздох бабушки.

Я поднялась на второй этаж. Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица. Я остановилась у двери. Дверь в моё прошлое.

Выдохнула. Открыла.
И замерла.

Всё лежало на своих местах. Четыре года прошло, но время в этой комнате стояло запертым. Моя кровать с тем же пледом, постеры групп, которых я давно не слушала, запах юности — всё ударило больнее, чем я представляла.

Я закрыла дверь, изолируясь от мира, и прошла вглубь комнаты. Телевизор перед кроватью. Стол. На нём альбом, в котором я когда-то рисовала свои фантазии и страхи. В шкафу мои старые вещи, пропахшие пылью и свободой.

Я подошла к зеркалу в пол, перед которым когда-то танцевала и представляла себя совсем другой. А перед окном — всё то же дерево, через ветви которого я сбегала в ту ночь.

Я почувствовала, как слеза, горячая и предательская, скатилась по моей щеке. Всё было как будто вчера. Не четыре года назад.

Я открыла дверь в кладовку. Там лежали вещи не по сезону, старые коробки, ненужный хлам. Я замерла. В углу, под ворохом зимних шарфов, лежал прикрытый рисунок.

Я взяла его. Развернула.

Голый Дилан.

Он красовался на нём: тёмные волосы, дикие глаза, идеальное тело, нарисованное мною в приступе страсти и одержимости.

Это был тот самый день... Тот самый день, когда я думала, что любовь сильнее всего.

Я почувствовала, как меня трясёт. Может, зря я вернулась в эти чёртовы воспоминания.

Я резко закрыла портрет. Засунула его обратно в кладовку, толкнув коробку.

Всё. Нет.

Я выпрямилась. Стряхнула пыль со своей пижамы.

Ему на меня плевать. И мне на него тоже. Я здесь не ради прошлого. Я здесь ради будущего Арлетты. Это единственное, что имеет значение.

Воспоминание накрыло меня с головой, как волна холодной воды из того самого озера. Не Дилан на рисунке. День рождения Арлетты.

Третье августа. Тот день, когда я родила. Мне специально прокалывали пузырь, потому что схваток все не было. Она была моей силой, но и моим ужасом. Я переживала, что она умрёт, что не справится. Но всё было хорошо. Она была здоровой, громкой и прекрасной.

Первый день я отсыпалась, как в забытьи. Грудь болела от прилива молока, тело ныло. Но боль была не только физической. Мне было чертовски одиноко.

Рядом была только тётя Луиза.Она стала моей семьей. Но я хотела видеть его.

В тот день, на закате, когда свет в палате стал мягким и золотистым, я взяла телефон. Я должна была ему сказать. Сказать, что у него родилась дочка. Арлетта. Рост, вес... он должен был знать.

Я звонила. Звонила. Долгие, пустые гудки, которые разрывали тишину больничной палаты.

Вторая попытка. Моё сердце колотилось где-то в горле.
Третья. Рука дрожала.

Он просто не брал. Я лихорадочно придумывала оправдания: может, занят? Может, на встрече? Он же наследник чертовой компании.

Но он взял. На четвёртый раз.

— Алло? — Голос был низким, знакомым, ледяным.

— Дилан? Это Даниэлла.

Наступило молчание в трубке. Не гудки. Мёртвая, оглушающая тишина. Как будто я звонила не живому человеку, а в склеп.

— Я не помню никакой Даниэллы.

И он сбросил.

Сбросил трубку. Он забыл меня? Так быстро? Такое вообще возможно?

Слова были как осколки стекла внутри. Не крик, не ярость. Просто пустота. Всю ту ночь я прорыдала в подушку, сжимаясь от горя и стыда. А дочка, моя маленькая копия, почувствовала моё настроение и плакала вместе со мной. Наши крики слились в один, горький, больничный плач.

Это была моя точка невозврата. В тот день Дилан Вронский умер для меня.

Я резко закрыла дверь кладовки. Я не заплачу. Больше никогда. Он не стоит моих слёз, и он не стоит моего страха.

Я вышла из комнаты. Теперь я знала, что вернулась сюда не для того, чтобы убегать. Я вернулась, чтобы жить. Без него.

Я вышла из комнаты. Все эти годы я держала воспоминание о Дне Рождения Арлетты как о заточенном ноже. Теперь, когда я его вытащила, я почувствовала себя опустошённой, но неуязвимой.

Слеза высохла. Я провела ладонью по щеке. Я надела на себя маску спокойствия. Лицо выпускницы Гарварда, аналитика и матери-одиночки, которая сама приняла это решение.

Я спустилась по лестнице. В гостиной было тихо, но я слышала тихие голоса из кухни. Они, вероятно, ждали, когда я успокоюсь.

Я вошла на кухню. Мама сидела за столом, держа Арлетту на коленях и показывая ей альбом с фотографиями. Дедушка и бабушка выглядели виноватыми. Папа сидел, скрестив руки на груди.

Я подошла к холодильнику и достала бутылку воды.

— Мне жаль, что я так среагировала, — сказала я ровным, безэмоциональным тоном, глядя в бутылку. — Но я ясно дала понять: тема закрыта. У Арлетты нет отца, и у меня нет желания обсуждать этот период моей жизни.

Дедушка, почувствовав стальную решимость в моём голосе, кивнул.

— Прости, Дани. Мы просто... хотели знать.

— Теперь вы знаете, — я посмотрела на них. — Она моя. И этого достаточно.

Папа, который всё это время молчал, наконец заговорил. Его голос был низким и деловым.

— Хорошо. Тогда переходим к настоящему. Завтра утром ты едешь в офис. Я хочу, чтобы ты осмотрелась. Водитель приедет в семь тридцать.

— Отлично, — я отпила воды. — Я могу доехать сама.

— Нет, — отрезал он. — Ты будешь ездить на моей машине с водителем. Это статус. И это безопасность.

Я не стала спорить. В его мире статус был оружием.

— Хорошо. Я понимаю. А где будет жить Арлетта?

Мама тут же включилась:

— У нас здесь целый этаж для гостей! Детская уже готова. Но я нашла прекрасный частный сад в двух кварталах. И, Дани, я взяла номер телефона няни. Очень надёжная женщина, рекомендации от семьи Кэмпбелл.

Я почувствовала, как моё тело расслабляется впервые за весь день. Они не просто ждали меня. Они готовились.

— Спасибо, мам, — сказала я искренне.

— Ты наша девочка, — прошептала она. — А она — наша внучка. Мы справимся.

Я подошла к Арлетте, поцеловала её в макушку. Она была целью. И ради этой цели я могла выдержать любой Бостон и любые воспоминания.

Мама, желая отвлечь Летти от взрослого разговора, снова стала листать старый фотоальбом. Арлетта с любопытством смотрела в него. Это был альбом, который мама вела до моего отъезда.

Я стояла, слушая, как папа обсуждает логистику, и готовилась к завтрашнему дню. Мой мозг уже работал, как аналитическая машина.

— Мама, кто это?

Голос Летти был тихим, сосредоточенным. Я замерла. Я знала, что в этом альбоме лежит мина.

Я подошла, гладя её по чуть вьющимся темным волосам. Они были мягкими, как шёлк, и так похожи на его.

Мой взгляд упал на альбом. Летти тыкала маленьким пальчиком в фотографию, которая лежала на развороте.

На фотографии наша бывшая компания, ещё целая и наивная. Там была я, Грейс, Руби, Рид... и Дилан. Фотография была сделана на Зимнем балу в одиннадцатом классе.

Моё сердце упало. Оно не просто ёкнуло — оно рухнуло, разбиваясь о рёбра.

Он улыбался. Его улыбка была широкой, беззаботной. Бровь ещё не проколота. Он выглядел, как мальчик, который не знает, что такое жестокость и власть.

Арлетта тыкала пальцем прямо в его лицо.

— Это друг твоей мамы, — ответила за меня мама. Её голос был слишком быстрым, слишком ровным.

Я упустила взгляд в пол. Я почувствовала, как холодное осознание пронзило комнату. Мама, увидев мою реакцию, увидев сходство между улыбкой на фото и глазами Летти, всё поняла.

Но вида она не подала. Ни она, ни папа. Они продолжили разговор о частном садике, создавая железный занавес между правдой и Арлеттой.

— Да, это старый друг, — сказала я, наконец, заставляя себя говорить. Мой голос был хриплым.— А теперь иди покажи бабушке свои новые туфельки.

Я закрыла альбом, пряча этот застывший кадр из прошлого.

Меня снова качнуло — будто кто-то невидимый толкнул плечом. Или это я сама. Трудно понять, когда внутри такая воронка, что звуки и мысли засасывает в один дрожащий клубок. Я держусь за край кровати, пальцы сводит, но я не отпускаю — если отпущу, разорвёт. Наверное.

Я всё ещё смотрю в ту самую точку на стене. Блеклое пятно, неровная тень от шкафа — смешно, что именно оно удерживает меня здесь, когда всё остальное давно уплывает.

Они думают, убрали ножи — и этого достаточно.
Идиоты.
Если бы я захотела уйти, я бы просто подошла к окну, надавила ладонью — один чёртов рывок, и стекло рассыпалось бы на куски. Второй этаж? Смешно. Падение занимает меньше секунды. Умираешь обычно не от падения — от решения шагнуть.

Но я не шагаю.

Меня раскачивает снова, уже сильнее, и я вдруг понимаю: это не тело двигается, это мир уходит из-под ног. Комната то сжимается, то растягивается, будто дышит мной. Я слышу своё дыхание — рваное, порезанное, как будто его тоже убрали из поля зрения и вернули обратно в неправильной форме.

Я хочу закричать, но не могу.
Глотка сжимается, будто кто-то ладонью держит меня за шею. И это самое страшное — не то, что мне плохо. А то, что я привыкаю. Привыкаю к этому жгучему, тянущему вниз ощущению, будто меня медленно, аккуратно разбирают на части.

Если бы сейчас кто-то вошёл — наверное, я даже не повернулась бы.
Не потому что не слышу.
Потому что боюсь, что, если сдвинусь хоть на сантиметр, меня окончательно разорвёт, и от меня останется только тёмная клякса на полу.

И всё же я держусь за край кровати.
Пока держусь.
Пока я ещё здесь.