30.1 Последняя смена.
Когда наступил понедельник, воздух стал другим. Всё, что я делала, было не рутиной, а прощанием.
Я отвела Арлетту в детский сад. В этот сад, уютный, надёжный, Летти попала благодаря отцу Вивьен и Дастина. Он не расспрашивал, не осуждал, он просто использовал связи, чтобы мне было комфортно.
С моими родителями у нас были тёплые отношения, но на расстоянии. Мама предлагала помощь, прилетала — вся встревоженная, с мягкими игрушками для внучки. Но я всегда отказывалась. Отец тоже прилетал, предлагал деньги. Они видели, как тяжело мне было: учиться, воспитывать дочку, работать ночами. Но я не могла принять их помощь, если я не была на грани. Это было моё негласное правило.
Я приняла помощь лишь однажды. Это было на третьем курсе. У нас началась самая сложная, решающая практика. И именно тогда Арлетта слегла с ветрянкой.
Это был ад. Высокая температура, постоянный, изнуряющий зуд. Я не болела ветрянкой, но всё равно спала с ней в обнимку. Нежно гладила её спинку, пока она не засыпала, плача от того, что всё чешется, и я ничего не могла сделать.
В тот момент я чувствовала, что рухну. Учёба летела к чертям, работа в клубе была невозможна.
Тогда отец. Мой отец вмешался. Без вопросов, без осуждения.
Он просто оформил мою практику у себя, в Бостоне, но дистанционно. Он сделал это так, чтобы я могла оставаться дома, рядом с Арлеттой, пока мы обе не поправились. Он дал мне время. И это было самое ценное, что кто-либо сделал для меня. Не деньги. Время.
Сейчас я должна была приготовиться вернуться в Бостон. Туда, где я провела чертовски много времени, где всё началось, и где всё закончилось.
Осталось три смены в клубе. Я не могла ехать с пустым кошельком в город, который требовал денег и статуса. И пусть мой папа пробился, и уже почти стал депутатом, я не собиралась сразу жить на его обеспечении. Независимость была моей бронёй.
Поэтому я решила: первое время поживу с ними. Так будет проще. Для всех нас. Мне нужно время, чтобы обустроиться и найти няню в новом городе, а маме нужно наконец-то вдоволь наобниматься с Арлеттой, которую она так долго видела только через FaceTime.
Я попрощалась с Летти у дверей сада, крепко обняла. Поцеловала в макушку, вдохнула запах детского шампуня.
Когда я вышла за ворота, меня ждала Вивьен.
— Ну что, последний понедельник свободы, — сказала она, садясь за руль.
Я посмотрела на город. Город, где я стала сильнее, но потеряла себя.
— Скорее, последний понедельник анонимности.
— Будешь прощаться с Лукой? — Вивьен бросила это имя небрежно, но я почувствовала, как моё лицо тут же дёрнулось.
— Лука? С чего ты взяла? — Я старалась говорить равнодушно.
— С того, что ты виляешь хвостом, когда он стоит у бара, — усмехнулась Вивьен, трогаясь с места.
Я поморщилась. Лука. Парень из Испании. Когда я была беременна, он поддерживал меня. Он был первым и единственным после Дилана. Он даже предлагал начать отношения, когда Арлетта только родилась. Дальше поцелуев дело не зашло.
— Мы не общаемся, — отрезала я. — Уже давно.
— Ну да. Обходите друг друга, как мины, — пробормотала Вивьен, но тут же перешла на другую тему.
Я даже не знаю, хотел ли он меня видеть. Наше прощание не было прощанием. Это был эмоциональный поджог. Мы были в его квартире. Он был взволнован, возбуждён, а я... Я просто сбежала. Подло. Оставила его одного, со своими неиспользованными надеждами и желанием. После этого я проходила мимо него в коридорах Гарварда или на улицах Кембриджа, и он тоже. Игнорировал.
Прикол: он чертовски напоминал мне Дилана. Тёмные волосы, светлые глаза.
Я даже выставляла с ним фотографии в соцсетях. Для чего? Чтобы родители не задавали вопросов. Я сказала им, что забеременела в Испании. А от кого именно — уже не сказала.
— От кого ты беременна, Даниэлла?! — Требовал отец, который чуть ли не свечку держал передо мной и учебником, чтобы я поступила в Гарвард.
Мой ответ был стеной.
— Это не важно. Если вы зададите ещё вопрос, я свалю в чёртову Англию, и вы меня больше никогда не увидите!
Подействовало. Они лишь покачали головой в унисон. Но внучку свою любили. И после моего вчерашнего звонка они активно готовились к нашему приезду.
Лука был первый и единственный парень после Дилана. На мимолетный секс не было времени. Желание, может, и было. Я не железная. Но времени — не было. Забавно, стриптизёрша, которая не занималась сексом несколько лет. Ужас. Моя работа была искусством избегания, а не приглашением.
Я спустилась со сцены, тяжело дыша. Танец был идеален. Энергия, накопленная за четыре года, выплескивалась в каждом движении. Я танцевала, как будто сжигала мосты, оставляя за собой только пепел.
Ближе к двум ночи, когда я направилась к бару за водой, ко мне подошла Луна. Она выглядела более злой, чем обычно, её лицо было натянуто, как старая кожа на барабане.
— Слышала, ты уезжаешь, Гарвардская принцесса? — Её голос был низким, ядовитым.
— Слышала. Плохо слышала, — я улыбнулась, и улыбка не коснулась моих глаз. — Я уезжаю, но не в Гарвард. Я его закончила.
Луна приблизилась, её глаза горели недобрым огнём. Она знала, что у меня последние дни. Её шанс ужалить.
— Знаешь, что я слышала? — Она говорила почти шёпотом, но это не было секретом. Это было унижение. — Что ты сбежала сюда, потому что родила в свои восемнадцать. От какого-то старого хрыча, который тебя бросил.
Я сжала стакан с водой. Внутри мгновенно стало холодно. Это было не о работе. Это было о Летти.
— Растить ребёнка в общаге? А потом вилять своей задницей перед мужиками, чтобы купить ей зимние ботинки? — В её глазах была ненависть, смешанная с презрением. — Непутевая мамаша.
Кровь ударила мне в голову. За эти годы я стерпела всё: грязные взгляды, липкие руки, пошлые предложения. Но Арлетта была неприкосновенна. Мой щит. Моя святыня.
— Заткнись, — процедила я сквозь зубы.
— Что, правда глаза колет? — Луна оскалилась. — Ты думаешь, ты лучше нас, потому что у тебя диплом? Ты такая же шлюха, только с дорогим образованием!
Я сорвалась. Мгновенно. Четыре года подавленной усталости, страха и гнева — всё выплеснулось в один короткий, жёсткий удар.
Я резко выбросила стакан с водой на пол, а потом ладонью ударила Луну по лицу.
Звук был резким и отвратительным. Она пошатнулась. Её глаза округлились не от боли, а от шока. Никто здесь не дрался. Все притворялись леди.
— Не смей, — мой голос был низким, дрожащим от ярости. — Не смей говорить о моём ребёнке. Ты не знаешь, через что я прошла. И если ты ещё раз откроешь свой рот, я сломаю тебе твою фальшивую улыбку.
Тишина в коридоре стала абсолютной. На нас смотрели несколько девочек и бармен.
Луна медленно подняла руку и коснулась щеки. Красное пятно уже расплывалось. В её взгляде я увидела не боль, а жажду мести.
— Ты... пожалеешь об этом, Даниэлла.
В этот момент появился Тиль. Охранник. Его глаза быстро оценили сцену: разбитый стакан, красное лицо Луны и моё, пылающее от ярости.
— Что здесь происходит? — его голос был глухим, требовательным, заглушая музыку из основного зала.
— Ничего, Тиль, — отрезала я, натягивая на лицо маску презрения. — Просто Луна решила, что имеет право говорить о моём ребёнке. Она ошиблась.
Тиль посмотрел на Луну. Он знал, что она зачинщица конфликтов, но ударить коллегу — это нарушение правил.
— Обе в раздевалку, — скомандовал он. — И быстро. Вы обе уходите сегодня раньше.
— Я не закончила, — Луна шагнула вперёд, игнорируя приказ Тиля. Её глаза были прикованы ко мне, полные ненависти.
Она сделала самое грязное, что могла. Она не стала драться. Она выплеснула яд.
— Ты думаешь, ты уедешь отсюда чистенькой?! Ты думаешь, ты сбежишь в свою Америку, и все забудут, кто ты?!
Луна резко потянулась к моему рабочему стулу, который стоял у стены, и схватила мою сумку. Ту самую, где лежали мои последние, трудом заработанные чаевые, которые я только что забрала из сейфа.
— Ты заслуживаешь, чтобы тебя забыли! — С этими словами она с безумной силой швырнула мою сумку прямо в стену.
Сумка ударилась о бетонный угол. Молния разошлась, и пачки банкнот — грязные, мятые, скрученные — дождём посыпались на пол. Деньги разлетались, перемешиваясь с блёстками, пылью и остатками грима.
Мой месячный доход — вся моя независимость, моя подушка безопасности для Бостона — теперь валялся на полу.
Я почувствовала, что моё дыхание остановилось. Это был не просто ущерб. Это была попытка саботажа моей новой жизни.
— Луна! — рявкнул Тиль. Это был первый раз, когда я слышала его голос, полный чистой ярости.
Луна отшатнулась. Её лицо побелело, она поняла, что перешла черту.
Я не стала кричать. Я не стала плакать. Моя реакция была холодной, расчётливой. Я опустилась на колени и начала собирать купюры, одну за другой.
Тиль, не теряя ни секунды, схватил Луну за локоть. Его хватка была стальной.
— Ты отстранена. Навсегда, — сказал он, его голос был глухим.
— Ты сейчас же идёшь со мной. И, Даниэлла, — он посмотрел на меня, собирающую деньги, — Всё, что здесь лежит, принадлежит тебе.
Он не стал слушать оправданий Луны, которая что-то лепетала о "справедливости". Он просто потащил её прочь, её каблуки стучали по полу.
Я осталась одна. Сидя на коленях, я собирала деньги, чувствуя себя униженной, но не сломленной. Я сжимала купюры в руке, и это было горячее напоминание: люди будут пытаться тебя сломать.
Но я уезжаю. И они остаются здесь, в этом грязном, блестящем аду. А я еду домой.
Я закончила собирать деньги. Некоторые купюры были измяты до неузнаваемости, другие — чуть влажные от пролитого где-то ликера. Я запихнула их обратно в сумку, застегнула сломанную молнию и поднялась. Пыль и блёстки прилипли к моим джинсам.
Через несколько минут Тиль вернулся. Он был хмур, его лицо — напряжено. Он прошёл мимо меня в раздевалку, но вскоре вернулся с моими кроссовками и кофтой.
— Вот, — сказал он, протягивая мне вещи. — Можешь идти. Смена окончена. И... забудь об этом месте.
Я взяла куртку. Впервые за вечер я увидела в его глазах не просто защиту, а нечто вроде уважения и, возможно, жалости.
— Что с Луной?
— Уволена, — отрезал он. — За саботаж и нападение на имущество. И за нарушение всех возможных правил.
Я кивнула. Это была справедливая плата за её слова.
— Спасибо, Тиль. За всё.
Он стоял, уперев руки в бока. Массивный, неподвижный.
— Не за что. Ты всегда была... проблемой здесь, Даниэлла. Но честной проблемой.
Я усмехнулась.
— Я польщена.
Он сделал шаг ближе. Его лицо было серьёзным, почти торжественным.
— Ты уезжаешь в Америку. У тебя там семья. И... ты уже закончила Гарвард. Ты должна была уехать отсюда давно.
— Я знаю.
Он протянул руку. Я пожала её — крепко, по-деловому. Но он не отпустил мою руку сразу.
— Я хотел сделать это год назад, когда только пришёл сюда, — сказал он тихо, его взгляд был прямым. — Я хотел сказать тебе, что ты не должна быть здесь. Что ты слишком много стоишь.
Его слова не были флиртом. Они были признанием. Признанием от человека, который видел меня в самой унизительной обстановке.
— Тиль, — мягко сказала я. — Мне нужны были деньги.
— Я понимаю. Но теперь, — он слегка сжал мою руку, — ты едешь в место, где тебе не придётся продавать себя за чаевые. Никому.
Он отпустил мою руку. Повернулся к стене и снял с крючка свою форменную бейсболку. Он надел её, как будто надевал на себя защиту от моего ухода.
— Счастливого пути, Даниэлла. Не возвращайся.
— Не вернусь, — пообещала я.
Я натянула кроссовки, накинула кофту. Я вышла через служебную дверь. Холодный, влажный воздух Кембриджа ударил в лицо, но внутри меня горел огонь.
Это было завершение. Некрасивое, грязное, но завершение. Я свободна. Я еду домой.