Кодекс избранных

4 года спустя. Англия. Кембридж

Моё тело двигалось в такт песни. Не чувствовала музыки, не чувствовала публики — только считала удары. Ритм был тупой, агрессивный. Я была здесь не для удовольствия. Я была здесь, чтобы брать.

Чаевых, конечно, навалили. Вечер пятницы. Мужчины, которые сбегают от ипотеки, от жён, от детей. Мерзкие люди. Их взгляды были липкими, лишающими достоинства, но хотя бы руки не распускают. Последний такой клиент узнал, каково это — лететь через весь зал. Это был охранник Тиль, который его вышвырнул.

Когда трек оборвался, я сделала финальный прогиб и направилась к раздевалке. Заметив Тиля у служебного выхода, приостановилась.

— Смена закончилась? — спросила я, и голос был чуть хриплым, как всегда после танца.

Он, массивный, с каменным лицом и глазами цвета мокрого асфальта, кивнул.

— Да. Активная ночка.

— Это да.

Я шутливо коснулась его плеча. У меня не было цели флиртовать. Тиль пытался приударить за мной уже целый год, но я просто делала вид, что не замечаю. В этом месте нельзя было смешивать деловое с личным.

— Я могу тебя проводить.

— Не стоит, — я отстранилась. — Я своим ходом.

Раздевалка пахла потом, дешёвым парфюмом и горькой завистью. Я не подружилась со своими коллегами. Возможно, потому что я была моложе всех. Мне двадцать два. Им — не меньше тридцати пяти. Их тела были стройными, накачанными тяжёлыми тренировками, но моё тело было другим. Оно было молодым. И это бесило их.

Пусть смотрят косо. Мне плевать.

— Говорят, ты Гарвард закончила?

Я повернулась к женщине, говорившей это. Ей недавно стукнуло тридцать девять. «Луна». Настоящего имени я не помнила. Не интересовалась.

Я стянула с себя блестящий топ. Соски обдало прохладным ветерком кондиционера. Ощущение было резким, заземляющим. Я натянула простую, черную майку.

— Ну да, — процедила я.

— По профессии работать будешь?

Я хмыкнула. Им лишь бы я свалила, и им бы прилетало больше чаевых. Они видели во мне угрозу и предательство — успешное будущее, от которого я добровольно отказалась.

— Даже не знаю, — протянула я, снимая блестящие трусы, заменяя их на свои простые чёрные стринги. Поверх натянула излюбленно поношенные, джинсы трубы.

— Ну вот нахрена тебе тут работать? — В голосе Луны сквозила искренняя злость.

Я подняла взгляд. И улыбнулась ей той улыбкой, от которой всегда становилось неуютно. Холодной, знающей.

— Чтобы вы не расслаблялись. И не забывали, что за дверью есть другая жизнь.

Я взяла сумку, лежащую на моём стуле. Послала им воздушный поцелуй, который был больше похож на фальшивый прощальный салют, и вышла.

Коридор тёмный, пропахший сигаретным дымом. Я прошла к служебной двери. Четыре утра. Улицы Кембриджа — пустые, мощёные, окутанные еле ощутимым, липким туманом.

Я пошла в сторону дома. Пятнадцать минут пешком. Каждая минута — это минута тишины между моей жизнью здесь и моей жизнью там.

Я держала руку в кармане, где лежали ключи. Ключи от моей уютной квартиры. Ключи от Арлетты. И эта мысль была единственным, что давало силы идти быстрее по этому холодному, отвратительному городу.

Я аккуратно вставила ключ в замок. Никаких резких движений. В этом доме я всегда двигалась, как тень, — привычка, выработанная за четыре года. Провернула ключ. Щелчок. Тихий, но в четыре утра он звучал, как взрыв.

Тихо вошла в коридор. Сняла кроссовки, стараясь, чтобы резина не скрипнула о паркет, и поставила сумку на комод. Внутри, под ворохом джинсов, лежали пачки купюр, пахнущие потом и алкоголем. Моя цена за молчание.

Я заглянула в зал. Миссис Элиза, моя пожилая соседка, сопела на диване. Элиза — удивительная, неприметная женщина, которая стала моим невольным ангелом-хранителем. Я не знала, чем я ей понравилась, но она была не против сидеть с Арлеттой несколько раз в неделю. Иногда, когда я чувствовала, что теряю контроль, я просила у неё советов.

Я прошла дальше, в самую суть своего мира, и открыла дверь в детскую.

Моя малышка спала. Её маленькое тело было уютным комком под одеяльцем. Я подошла и подоткнула ей край, осторожно, чтобы не разбудить. Сначала поцеловала её темные волосики — точный оттенок Дилана. Потом — круглую, розовую щечку. Мягкую, пахнущую сном и молоком, которое мы ей обычно даём перед сном.

Боль сжала горло. Мне было безумно стыдно, что я не могу проводить с ней всё время, что мой долг перед ней — это блеск и вульгарность ночного клуба. Но нам нужно было на что-то питаться, и самое главное — спокойно жить. Вдалеке от его мира.

Я ещё раз взглянула на Арлетту. Моё упрямое чудо. И вышла из спальни, закрыв за собой дверь.

Скинув одежду, я пошла принимать душ. Горячая вода смывала не только грим и запах клуба, но и липкость взглядов, ощущение проданного тела.

Когда я вышла из ванной — в одной пижаме и с полотенцем на голове, — Элиза уже сидела за столом. Перед ней стояла чашка, и она поставила вторую, с травяным чаем, для меня.

— Это я вас разбудила? — спросила я виновато.

Элиза махнула рукой, её морщинистое лицо было добродушным и усталым.

— Да я не планировала спать, такой сериал интересный показывали. Но всё-таки задремала. Как смена?

Она знала. Знала, что я танцую. И не осуждала. В её глазах не было ни жалости, ни презрения. Просто знание жизни. Я не виновата, что у официантов в Кембридже маленькие зарплаты. И я была не одна. Со мной была Арлетта.

— Да нормально, — я села. Тепло чашки обжигало ладони. — Чаевые хорошие заплатили.

— Ну и славно, — кивнула Элиза, сжимая свою чашку. — Они от этого беднее не становятся, а вам лишними не будут.

Я хмыкнула. Хорошая она женщина. Её слова всегда были как старый, но надёжный плед. Только жаль её. Муж погиб ещё на войне в молодости, а единственная дочь позабыла про неё, присылая лишь периодически деньги.

— Вам бы лечь, Элиза, — сказала я мягко. — Утро уже скоро.

— Лечь, говоришь? — Она усмехнулась. — Дани, дорогая, у меня теперь вся жизнь — утро. Я лучше посижу с тобой, пока ты чаю выпьешь. Потом поспишь. Пока она спит.

Продолжая пить чай, мы ещё немного поболтали. Элиза рассказывала о странной передаче, которую смотрела ночью, а я слушала, позволяя теплу чая и её спокойному голосу смыть остатки ночного напряжения.

— Ну, пойду я, дорогая, — сказала Элиза, допив свой чай. — Ты поспишь хоть немного.

— Спасибо вам огромное, Элиза, — я сжала её руку.

Она махнула рукой, как всегда, не принимая благодарностей, и вышла. Её квартира была прямо под нашей, и я слышала, как тихонько скрипнула входная дверь на нижнем этаже.

Я не стала расстилать диван в зале. Мне нужно было не просто спать. Мне нужно было убедиться, что я здесь, в безопасности. Я хотела быть рядом с дочкой.

Проверив, закрыта ли входная дверь на все замки и защёлки — этот ритуал был для меня важнее, чем чистка зубов, — я тихо прошла в детскую.

Прикрыла за собой дверь. Не включая свет, я на ощупь добралась до кровати. Аккуратно легла рядом с Летти. Обняла её — так, чтобы её маленькое, тёплое тельце прижималось ко мне. Вдыхая запах детского сладкого шампуня, который был самым чистым и надёжным запахом в моей жизни.

Впервые за много часов, может быть, за много дней, я почувствовала, что могу все отпустить. Быстро уснула.

Меня разбудил не будильник. Разбудило теплое, влажное дыхание прямо у моей щеки. Я открыла глаза, и первым, что увидела, было лицо Летти, увеличенное вдвое. Её огромные, голубые глаза, точная копия его глаз, уставились на меня. В них не было жестокости, как у её отца, только невинное, детское любопытство.

— О, мамочка не спала, — заявила она с серьёзным видом.

Какая хитрая. Ей ещё не было четырех, а она уже читала меня, как открытую книгу.

— Конечно, не спала, — сказала я, сладко потягиваясь и обнимая её. — Как ты поняла, что я притворяюсь?

Летти рассмеялась, и это был самый чистый, самый безопасный звук в мире.

— Твои глаза шевелились! — Она прижалась ко мне, обхватив меня маленькими ручками.

Я обняла её в ответ, вдыхая знакомый, успокаивающий запах её волос.

— Давно не спишь, моя хитрая девочка?

— Недавно п... проснулась, — произнесла она, чётко выговаривая теперь уже несложную для неё букву «р». Раньше, когда это было «пьоснулась», это было нечто. Теперь она говорила чётко, ясно.

— Кушать хочешь?

Она кивнула, сверкая глазами.

— Пойдём умоемся, и я сварю тебе кашку.

Я поднялась. Комната была залита светом, за окном слышались редкие звуки просыпающегося Кембриджа. Я накинула халат, взяла Летти на руки, и мы пошли в ванную. Пока она чистила зубы, стоя на маленькой табуретке и стараясь не разбрызгивать воду, я умылась. В зеркале было моё лицо: уставшее, с тёмными кругами, но без грима, без фальши. Настоящая.

Мы были на кухне. Я поставила молоко на плиту. Летти сидела за столом, сосредоточенно рисуя что-то синим мелком.

Тут раздался резкий, агрессивный звонок телефона. Чёрт. Я аж вздрогнула, подскочив. Это был контраст, доведённый до абсурда: паника, разрушающая моё существование, и идиотская, назойливая трель.

Я инстинктивно сорвалась с места, добежала до коридора, чтобы схватить трубку, и сразу метнулась обратно. Молоко на плите, которое я оставила, могло убежать.

— Слушаю, — пропела я в трубку. Голос был натянут, но звучал почти весело. Я могла бы играть на сцене.

— О, вы не спите? — Вивьен, не заметившая моей паники, звучала легко.

— Да как мы можем? — Я не удержалась от сарказма.

— Рада, что у тебя отличное настроение, — проигнорировала она. — Мы с Дастином заедем к тебе?

— Да как хотите, — ответила я легкомысленно. — Но имейте в виду, дома у меня только рисовая каша.

— Ой, фу, — сказала Вивьен смешным голосом, и я услышала помехи.

— Мы заедем в магазин, — раздался на заднем плане низкий, надёжный голос Дастина.

— Окей, ждём вас, — я повесила трубку.

Я взглянула на дочку, которая с интересом смотрела на меня из-за кухонного стола.

— К нам едут наши любимые дядя Дастин и тётя Вивьен, — сказала я, и лицо Летти тут же озарилось улыбкой.

— Они снова привезут огромную обезьяну?

Я почувствовала, как страх на мгновение заглушил усталость. Эту уродливую, достаточно большую мягкую игрушку обезьяны, они привезли из Таиланда, куда летали всей семьёй (меня тоже звали, но я отказалась). Я до сих пор не понимала, как их только с таким багажом пустили в самолёт. Она меня пугала. Летти же была от неё без ума.

— Они купят что-нибудь сладенькое к чаю, — я быстро перевела тему. — Ты пока ешь кашу, я пойду подкрашусь.

Не могла я их встречать с огромными синяками под глазами и белыми от недосыпа губами. Вивьен и так слишком проницательна. И слишком много знает.

— Я тоже хочу быть красивой!

— Вот поешь, — я смахнула ей с щеки прилипшую прядь. — И тебя приоденем.

Я вышла из кухни, направляясь в ванную. Мне нужно было собрать себя по частям.

Они видели меня любой. Видели в университетской общаге, когда я припёрлась на экзамен в Гарварде как зомби, потому что всю ночь Летти плакала от газов. Но это было другое. Тогда я была измученной студенткой. Сейчас я должна была быть независимой женщиной, которой не нужна ни жалость, ни поучения.

Оба друга были против моей работы в клубе.

Вивьен говорила, её голос был полон отвращения к этой среде: «У тебя отец миллионер. Он не может тебя обеспечить?»

Что забавно: после того суда, мой собственный папа прибавил свой капитал в несколько раз. И теперь метил в депутаты. Смешно.

Я же спокойно отвечала, глядя ей в глаза: «Они не заставляли меня рожать. Почему они должны обеспечивать мою взрослую задницу и мою дочку, если я сама могу позаботиться о нас?»

Они лишь молча качали головой на это заявление, не понимая, что эта независимость была моей единственной защитой.

Я вошла в ванную. Включила свет. Я должна была выглядеть уверенной и успешной. Я быстро нанесла макияж, уделяя внимание синякам под глазами и скулам. Я стёрла с лица следы усталости и ночной жизни.

Через двадцать минут я была готова. Волосы распущены, кудри лежали естественно, а лицо было острым и собранным. Я вернулась на кухню. Летти сидела, доедая кашу, и её рот был перемазан.

— Ой, ты красивая, мамочка! — заявила она.

— А ты у меня самый вкусный поросёнок, — я стёрла кашу с её подбородка.

В этот момент в дверь постучали.

Я подошла и открыла.
На пороге стояла Вивьен — высокая, рыжеволосая, в безупречном брючном костюме, который, казалось, был сшит из уверенности. Рядом с ней — Дастин, надёжный, как скала, держащий в руках две большие сумки с продуктами.

— Выглядишь как... будто ты не спала, но уже выпила три чашки кофе, — Вивьен окинула меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Привет тебе тоже, Вивьен. Проходите, — я отступила, впуская их.

Дастин тут же улыбнулся и наклонился к Летти, которая выбежала из кухни.

— Привет, Арлетта! Ты такая большая!

— Дядя Дастин! Тётя Вивьен! — Летти завизжала от восторга.

Вивьен поставила свою дизайнерскую сумку на комод и сразу прошла на кухню.

— Каша случайно не убежала, Дани? — с надеждой спросила она.

— Нет, я успела убрать огонь, — я пошла за ней, принимая пакеты от Дастина, который вошёл последним.

— Ты должна была нам позвонить, — начала Вивьен, открывая холодильник и осматривая его содержимое с видом инспектора.

— Зачем? Я в порядке.

— Ты в порядке, когда танцуешь до четырёх утра, — Вивьен повернулась, прислонившись к столешнице. Её почти черные глаза сверлили меня. — Я нашла вакансию в издательстве. Отдел дизайна. Удалёнка. Это престижно, это деньги, и это не... это.

Я вздохнула. Это был их любимый спор.

— Мы уже говорили, Вивьен. В издательстве зарплата придёт через месяц. А Летти нужно есть завтра. И за аренду платить на следующей неделе.

Дастин, усаживая Летти за стол и тихонько открывая пакет с её любимыми мармеладными мишками, тихо сказал:

— Мы ведь можем помочь.

— Нет, — отрезала я. — Вы мне помогли с жильём. Вы мне помогли с переездом. Хватит. Я сама.

Я взяла с полки кофемолку, включила, и её резкий, дребезжащий звук заглушил все дальнейшие возражения. Это был мой способ установить границы. И они это знали.

Я наблюдала, как Вивьен с видом инспектора перебирает продукты, а сама думала о нашей троице. Как мы вообще втроём оказались в Гарварде — для меня самой загадка, достойная отдельного расследования.

С Вивьен всё было просто: мы дружили, она, чисто по приколу, подала заявку на экономический факультет, и её приняли. Её жизнь всегда была лёгким, красивым фарсом.

А с Дастином... с Дастином было забавнее и, как всегда в моей жизни, драматичнее.

В первый учебный день я его не видела. Он учился на другом факультете, и расписание у него было совершенно другое. Но Кембридж — это всего лишь деревня с университетским статусом, а мир тесен, особенно когда ты прячешься в публичном месте.

Через несколько месяцев, когда я уже работала в клубе, я увидела его. Те же до боли знакомые синие глаза и светлые волосы. Его лицо было шокированным, и моё, должно быть, выглядело точно так же. Он заказал Приват.

Я просто села, сложив руки на груди, не сдвинувшись ни на сантиметр. Блестки на моём теле отражали свет, делая меня похожей на вульгарную русалку.

— Ты серьезно работаешь здесь? — спросил он тогда.

— А тебя это смущает? — парировала я.

В конце концов, с ним я попрощалась не лучшим способом — сломала ему нос в аэропорту, когда сбегала из страны. У нас были свои счёты.

— Тебе разве не помогает папа? — Его вопрос был прямым.

— Какая тебе разница?

Но он не отступил. В тот же день он проводил меня до дома. Без разрешения, просто шёл рядом и что-то говорил о своей учёбе, о курсах, о погоде.

А позже, на выходных, когда я выходила гулять с Летти, он стоял у подъезда. Увидев рядом со мной ребёнка, он замер. Его синие глаза расширились. Он долго смотрел.

— Это от него? — спросил он глухо.

Я сразу поняла, на кого он намекал. Просто кивнула.

Он не растерялся. Не задал больше ни одного вопроса. Пошёл с нами в парк и купил Летти сладкую вату. Тогда её маленькое сердце к нему растаяло. Он стал нашим третьим столпом.

Я вернулась в реальность. Запах свежемолотого кофе резанул ноздри. Я поставила кофеварку.

Летти уже увлекла за собой Дастина в гостиную. Вивьен же серьёзно посмотрела на меня, прислонившись к столешнице.

— Нет, а если серьезно, — её тон стал жёстким, не терпящим оправданий. — Уже как неделю мы выпустились. У тебя есть оконченное Экономическое образование. Неужели дальше будешь задницей вилять перед мужиками?

Я оперлась о столешницу, чувствуя, как твёрдый пластик холодит ладони.

— На самом деле мне звонил отец, — сказала я, глядя на дымящуюся чашку кофе. — Он зовёт вернуться и работать в его компании.

— Так это же чудесно! — пискнула Вивьен.

В этот момент в проёме появился Дастин. У него на спине висела Арлетта, а с его головы до задницы свисал длинный лошадиный хвост от какой-то детской игрушки. Летти весело повизгивала.

Вивьен не выдержала и захихикала.

— Ты прям как верный конь, — рассмеялась она.

— Он мой принц, — хмыкнула Арлетта.

Когда Вивьен наконец успокоилась, она обернулась к Дастину.

— Представляешь, — её голос был торжествующим, — наша любимая Даниэллочка возвращается в Бостон.

Дастин мгновенно перестал улыбаться. Лошадиный хвост свалился ему на плечо.

— Серьезно?

— Да, серьезно, серьезно, — уверила его Вивьен и продолжила, не дав мне вставить слово. — Поедем вместе с ними. Ты к отцу в компанию. А я... я дальше юность прожигать.

На этом и порешили. Решение было принято за меня, в атмосфере детского визга и запаха кофе. Бостон. Место, где всё закончилось. Место, где всё должно было начаться снова.

Дорогие читатели, после этой главы автор уходит на небольшой перерыв. Надеюсь на ваше понимание. 💗