29. Без возврата.
— Ты правда улетишь в Испанию? — Грейс хлюпала носом, обнимая меня так крепко, будто могла удержать здесь силой своих рук. От неё пахло ванилью и мятной жвачкой — почему-то именно этот запах причинял боль.
Вивьен сидела напротив, держа кружку с уже остывшим какао, а Рид устроился в кресле у окна, смотрел в пол и молчал. За окном медленно таял первый снег, а в комнате было слишком тепло и душно.
— Это не навсегда. Просто на время, — мой голос звучал ровно, как будто я репетировала эту фразу в голове уже сотни раз.
Рид поднял взгляд.
— А Дилан?
— А что Дилан? — я дернула плечом. — У нас теперь каждый сам за себя. Мы расстались.
— Как это "расстались"? — Вивьен чуть не расплескала какао. — Вы же...
— Вот так, — оборвала я тихо. — Давайте не об этом. Пожалуйста.
Молчание, только тиканье часов на стене. Каждая секунда давила.
— Суд завтра? — осторожно спросила Грейс.
— Завтра, — кивнула. — Может... лучше расскажете что-то про себя?
Они переглянулись. И впервые за долгое время я увидела, что у них тоже есть жизни, которые не остановились.
— Я, ну... — Вивьен нервно провела рукой по своим рыжим волосам. — Ходила на свидание с парнем из спортзала. Он... милый. И да, ему определено есть чем похвастаться.
Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой, но настоящей. Грейс ударила её подушкой.
— Я решила заняться учебой и черлидингом. Всё, к черту драму. Парни потом.
Я выдохнула беззвучно и повернулась к Риду.
— Как Руби?
— Я говорил ей приехать к тебе попрощаться... но она отказалась. Сказала, чтобы ты держалась. Чтобы ты не ломалась окончательно.
— Понятно... — ответ вышел слишком тихим. — А ты? — спросила я. — Как ты сам?
Он усмехнулся без радости.
— Родители окончательно поцапались... и развелись.
Мир чуть подался назад. Воздух в легких стал тяжелым, как камень.
— Ты... почему не сказал раньше?
— Потому что ты была занята чуть другим, нет? — он не упрекнул. Просто констатация факта. И от этого стало хуже.
— Прости, — прошептала я.
— За что? — он пожал плечом. — Я сам молчал. Но ты... ты тоже исчезла.
Я опустила глаза. Руки на коленях побелели от напряжения. Они говорили, а я чувствовала, как внутри пусто. Не больно — именно пусто. Ничего не отзывается. Ни радость за Грейс, ни шок от новостей Рида. Как будто я смотрела на всё сквозь стекло.
— Будет странно без тебя, — тихо сказала Вивьен. — Очень.
— Вы привыкнете, — я попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули. — Люди вообще быстро привыкают к пустым местам.
В этот момент где-то в коридоре упала ваза— громкий звон, и все вздрогнули. Только я осталась неподвижной.
Я поняла: улететь — легче, чем остаться и каждый день смотреть на их глаза, полные ожидания, надежды и боли. Легче быть далеко, чем рядом и всё равно чужой.
— Только не грустите без меня, — выдохнула я, хотя знала, что говорю это больше себе, чем им.— Меня минимум несколько месяцев не будет вместе... — поправила себя уже тише.
— Ты дура, — хлюпнула носом Грейс и снова втиснулась в объятие, так сильно, будто пыталась запомнить, как пахнут мои волосы. Её цветные пряди в хвосте щекотали мне щеку. Я тихо усмехнулась.
— Это диагноз? — пробую пошутить, но голос все равно дрогнул.
— Это факт, — буркнул Рид, вставая с кресла. Подошел ближе и просто положил ладонь мне на голову, как делал всегда.— Только попробуй пропасть.
Вивьен поднялась, быстро стёрла слёзы с нижнего века и обняла меня уже без лишних слов — крепко, коротко, но так, что внутри что-то защемило.
— Мы будем ждать, ясно? — она сжала мою руку. — Звони. Пиши. Жалуйся. Просто не исчезай.
— Постараюсь, — улыбнулась я, хоть губы едва держались.
Они по очереди ушли. Сначала Вивьен, потом Рид. Грейс стояла у двери последняя — долго, словно надеялась, что я скажу «останься». Но я промолчала. Тогда она вздохнула, ткнулась лбом мне в плечо и, не оборачиваясь, вышла.
Щёлкнул замок. Дом снова стал слишком тихим.
Я осталась одна.
Комната встретила меня темнотой и запахом ванили от свечи, которую мы когда-то зажгли и забыли потушить — теперь она превратилась в кусок воска с утонувшим фитилем. Лампа над столом мерцала, словно тоже не была уверена, стоит ли продолжать.
Я открыла шкаф. Молния чемодана скрипнула, как будто противилась всему этому. Начала складывать вещи — не торопясь. Просто брала те, что попадались первыми: свитер, старую футболку с размытым принтом, фотографии, которые вывалились из ящика.
Каждая вещь будто имела вес, гораздо больше своего. Я складывала их бережно, осторожно, будто боялась что-то разбить — хотя всё уже давно треснуло.
Шкаф, кровать, стены — всё казалось свидетелями. Слишком молчаливыми.
Я нашла билет на школьный бал — тот, на который мы собирались идти всей компанией. Он был помятый, уголок оторван. Я замерла на секунду, пальцы крепче сжали бумагу. Но всё равно положила его в чемодан.
Телефон лежал на тумбочке. На экране — сотни непрочитанных сообщений. Но ни одного от него.
Тишина давила, но впервые за долгое время она не пугала. Просто... была.
Я села на край кровати, ноги подогнула под себя. Облокотилась на стену, и вдруг почувствовала, как усталость медленно наваливается, теплая, вязкая, непобедимая.
Мир за окном утонул в снегопаде. Комната — в полумраке. И я — в ощущении, что уезжаю не в Испанию, а из прежней версии себя.
Я закрыла глаза.
И впервые позволила себе не держаться.
Такси летело по мокрому асфальту, с шорохом шин разрезая утренний воздух. Мы молчали почти всю дорогу. Мама держала телефон в руке, но даже не смотрела в экран — просто сжимала его, как спасательный круг.
— Слушай, — начала она вдруг, торопливо, будто боялась не успеть, — когда прилетишь, тетя Луиза тебя встретит. Не вздумай гулять одна по ночам. И документы держи при себе. И...
— Мам, — я устало облокотилась головой на стекло, — я прожила там всё детство. И всё это лето. Я знаю. Правда.
Она кивнула, но тревога из глаз не ушла.
Аэропорт встретил холодным светом и гулом голосов. Люди спешили, обнимались, смеялись, кто-то плакал. А я шла вперед, будто сквозь стекло, слыша только собственное сердце.
Мама проводила меня до линии, дальше которой родных не пускают. Она остановилась, пальцы потянулись к моему лицу — поправить выбившуюся прядь, как в детстве.
— Береги себя, слышишь? — голос сорвался.— Вы у меня с папой одни. Всё будет хорошо. Его оправдают. Ты только... держись, ладно?
Её руки дрожали, когда она обняла меня. Я почувствовала запах её духов — ваниль и жасмин. Пахло домом.
— Я тебя так люблю, — прошептала мама и поцеловала в щеку.
Я не успела ответить.
— Даниэлла!
Этот голос я узнала сразу. Даже если бы среди тысячи.
Дастин. Он бежал сквозь толпу, растрепанный, с капюшоном, с глазами, красными от недосыпа или чего-то похуже.
— Только не он... — выдохнула я.
Он остановился, тяжело дыша. Вивьен наверняка сказала ему про рейс. Конечно.
— Что ты хочешь? — спросила холодно.
— Я должен... сказать кое-что.
Мама, уловив взгляд, тактично отступила в сторону. Я осталась перед ним — пустая, усталая, чужая.
— Говори.
Он сглотнул.
— Это я... отправил то видео твоему отцу. Я... я думал, что—
Мир будто накренился. В ушах зазвенело. Это он. Он — тот, кто подтолкнул всё. Разрушил.
Я молча подошла. И ударила.
Со всей силы. Прямо в лицо.
Он пошатнулся, кровь потекла из носа, капнула на пол. Кто-то вскрикнул. Мама ахнула и подбежала, прижимая к его носу платок.
— Дани, что ты творишь?! — её голос дрожал.
Но я уже не слышала. В этот момент по громкой связи объявили:
— Посадка на рейс Бостон — Мадрид, выход номер семь.
Я посмотрела на маму. В её глазах — страх, любовь, отчаяние.
— Мне пора, — тихо сказала я.
Она кивнула, обняла ещё раз. Я поцеловала её в щёку — быстро, как последний якорь, и отпустила.
Ручка чемодана в руке. Билет в другой руке.
Я пошла к выходу. Не оборачиваясь.
За спиной остался запах крови и духов. Мама, держащая платок к лицу Дастина. Суд. Папа. Дилан. Вся моя прежняя жизнь.
А впереди — белое табло и чужая страна.
Я впервые поняла: иногда улетаешь не потому, что хочешь. А потому что больше негде остаться.
Дилан
— Чувак, ты что творишь? — Рид оттаскивает меня в сторону, его голос тонет в басах. Я не вижу лица — свет играет с моими зрачками, как ножи.
Алкоголь дрябло стекает по горлу. Руки у меня дрожат — не от холода. Девушки прилипают к телу, смех режет воздух, но в ушах только одно: её имя, как шепот, который я не прекращаю повторять.
Вспышка — память о кабинете. Дверь приоткрывается бесшумно. Отец входит, как всегда, не спрашивая. Его голос низкий, уставший — реальность сжимается до одного стола, одного листа бумаги. Я снова перечитываю контракт мысленно и не вижу слов, только пятна, как будто чернила потекли.
— Ты до сих пор проверяешь документы? — Он идёт вдоль полок, гладит корешки книг пальцами.
— Всё должно быть идеально, — произношу я, и в этом «должно» пахнет ритуалом. Он смотрит на меня дольше обычного. В его взгляде — та старость, которая знает цену ошибкам.
— Суд над её отцом закончился вчера, — слышу я его голос, как будто через вату. — Хантера выпустили. Пока всё не уляжется, будет трудно и ей, и тебе.
Её имя проходит по коже холодом. Я молчу. В кармане — тонкая цепочка из белого золота. Она там всегда: холодный металл, маленькая немая вещь, которую она оставила. Я выворачиваю её на ладони, звенья впиваются в кожу, и чем сильнее я сжимаю, тем яснее становятся образы.
Я говорю отцу:
— Она прилетит ближе к весне.
Он уходит. Дверь закрывается. Тишина.
Здесь, в клубе, тишина — это другой звук. Басы бьют в грудь, но внутри у меня — пустота, и в неё я складываю ритуалы. Я достаю телефон и снова открываю её профиль. Сторис: Испания, тёплый свет, апельсиновые деревья. Она смеётся — кажется, смеётся только для камеры. Я наблюдаю за ней, будто изучаю чужую карту. Она двигается по ней без меня, легко, как будто я — отметка на маршруте, стертая резинкой.
Я не думаю, что она ушла навсегда. Она просто сделала так, чтобы между нами появилась новая реальность, где я — лишний знак. Это не про прощание. Это про то, что она аккуратно положила меня в коробку и закрыла крышку, уверенная, что коробка забыта. А я — я открываю её снова и снова.
Рид тянет меня к бару.
— Ты хоть пишешь ей? — спрашивает он, всматриваясь в меня, как врач в пациентку, у которого вены показывают тёмную сетку.
— Нет, — отвечаю коротко. — Пусть думает, что её жест был точкой.
Он хмыкает:
— Ты не такой, чтобы просто отпустить.
Я улыбаюсь в угол рта. Улыбка скользкая, не для людей.
— Я не отпустил. Я дал ей возможность ошибиться.
Внутри что-то щёлкает, как замок, который открылся. Любая ошибка — это дверь. Любая дверь — это вход. Я считаю дни, ночи, сторис. Я отмечаю все следы: время лайков, фильтры, кадры в которых она не смотрит в камеру. Я складываю эти кусочки в одну большую карту, и на ней есть только один маршрут — туда, где она.
На танцполе ко мне прилипает какая-то женщина: алые губы, длинные ногти, дыхание на шее. Она думает, что может заполнить пустоту. Она не понимает, что пустота — это не отсутствие, а дом. Она отступает, когда видит мои пальцы, сжимающие цепочку; не потому что боится, а потому что чувствует, что её присутствие здесь ненужное.
Я шевелюсь как хищник, который забыл слово «по-настоящему». Рид кладёт руку на плечо, крепко, почти как ошейник.
— Ты можешь притворяться, что тебе пофиг, — говорит он. — Но тебя выдают глаза.
Глаза — это всё, что у меня осталось для правды. В них отражается её лицо, и иногда я вижу, как оно морщится, как будто пытается вспомнить имя, которое когда-то шептали ей ночью. Я хочу, чтобы она запомнила. Но не сейчас и не по-детски; я хочу, чтобы знала точно, до этой самой кости.
Я ставлю телефон на паузу на её фото — волосы на плечах, свет падает идеально. Я прижимаю экран ладонью, будто сила касания может вернуть тепло, которое ушло вместе с ней.
— Через час у выхода, — говорю я Риду. — Не опаздывай.
В ночном воздухе на крыльце клубной двери — запах дождя и табака. Неоновая реклама мигает, как сердцебиение. Я иду в ночь с планом, который понятно только мне: не ревность, не угроза и не маниакальный припадок. Это система. Признаки. Маршрут. Я не буду просить и не стану умолять. Я аккуратно поставлю все точки так, чтобы в конце она сама прочитала моё имя вслух.