28.1 Мы умираем с тобой.
Дни перестали отличаться друг от друга. Они просто... слиплись. Как страницы старой книги, намокшей под дождём.
Я почти не выходила из своей комнаты. Одеяло стало крепостью. Спасением и тюрьмой одновременно. Шторы — плотно закрыты. Мир — слишком громкий, слишком яркий, слишком злой.
Внизу, на кухне, мама пила кофе кружку за кружкой. Иногда я слышала, как дрожит её ложка о фарфор. Она похудела. Под глазами — тени. Волосы собраны в небрежный хвост, губы бледные. Каждый раз, когда заходила ко мне, старалась улыбаться. Но улыбка трескалась, как стекло.
Папы не было дома уже три дня.
Компания. Обвинения. Финансовые махинации. Подлог документов. Это звучало как чужое кино, но это было про нас. Про него.
Даже дядя Винс вчера, когда пришёл с тётей Элен, говорил тихо, как будто нас могли подслушивать:
— Его подставили. Хантер не идиот, чтобы лезть в такое. Они его убирают.
Они.
Те, у кого власть. Те, кто сильнее.
Он говорил, что всё решится. Что адвокаты работают.
Но я видела — даже он нервничает.
Мой телефон разрывался. «Это правда?» — «Ты в порядке?» — «Что происходит?»
Ребятам — Риду, Адаму, Вивьен— я писала: «Потом».
Всем остальным — просто не отвечала.
Папина компания — одна из крупнейших в Бостоне. Имя «Винтерс» знали все.
Теперь оно на всех новостях.
Теперь — как позор.
До суда папу не отпускают. Он в СИЗО.
Тюрьма. Это слово всё ещё кажется чужим. Неправильным. Не про него.
Мама держалась за руль дверцу такси крепко, когда мы поехали к нему. Сцепленные пальцы побелели. Я молчала, смотрела в окно, и не чувствовала ног. Всё тело — как ватное.
Мы не успели дойти до входа.
— Миссис Винтерс! Сюда, прокомментируйте!
— Это правда, что Хантер Винтерс украл деньги и пытался скрыться?
— Он признал вину?
— Вы знали о махинациях?
Микрофоны, вспышки камер — будто выстрелы.
Мама закрыла меня руками. Охранник пытался оттеснить журналистов, но они лезли, как голодные волки.
Я слышала, как мама сказала: «Прошу, отойдите...» — и голос у неё задрожал.
Мир закружился. Буквально. Асфальт под ногами плыл. Воздуха не хватало, как будто кто-то сжал горло.
Я забыла про Дилана. Про Молли.
Может, потому что боль есть предел. А дальше — просто пустота.
Но часть меня шептала: Он ведь мог прийти вчера. Он мог быть рядом. Хоть просто встать за моей спиной. Но не пришёл. Не позвонил. Ничего.
Может, даже смотрел новости вместе с родителями. И молчал.
Наверное, это моя ошибка — ждать.
Ждать, что кто-то спасёт.
Ждать, что кто-то выберет меня.
Жизнь не рушилась — она уже рухнула.
И я стояла среди обломков, босиком, с красными глазами, и не знала, как строить всё заново.
В школу мама сказала мне не ходить.
Просто стояла в дверях моей комнаты — бледная, уставшая — и тихо сказала:
«Они могут ждать тебя там. Журналисты. Это небезопасно.»
Я кивнула, но внутри всё взвыло. Школа была моим безопасным местом. Моим миром.
Теперь и он стал полем охоты.
Моя мечта стать журналистом — писать правду, искать ответы — рассыпалась, как мокрая бумага. Теперь я ненавидела их. Тех, кто тычет микрофоном в чужую боль. Кто за деньги рвёт людей на куски. Они выбрали быть монстрами. Значит — и будут ими.
Я похудела. Настолько, что джинсы начали спадать с бёдер. Мир вокруг стал тихим и мутным, как под водой. Меня тошнило почти каждое утро — то ли от стресса, то ли от пустоты внутри.
Однажды вечером мама зашла ко мне и сказала:
— Осталось два дня до суда.
Я оторвалась от стены, в которую смотрела уже минут двадцать.
— И?
Она сделала вдох. Словно этот вдох мог что-то спасти.
— Ты должна уехать.
Я даже не удивилась. Просто заморгала.
— Что?
— Испания. К тёте Луизе. Там безопасно. Люди, которые хотят посадить твоего отца... они могут добраться и до тебя. Использовать. Давить.
Я открыла рот, чтобы возразить, но получилось только:
— Но... здесь моя школа... друзья... папа...
Она подошла ближе. Её пальцы — холодные, как стекло, — легли поверх моих.
— Я могу перевести тебя на дистанционное обучение. Ты вернёшься, когда всё закончится. Выпускной отпразднуешь здесь. Но сейчас... ты должна быть в безопасности.
Голос мамы дрогнул. Глаза блеснули. И именно от этого — от того, как она сдерживает слёзы — стало страшнее всего.
Я почувствовала, как мир под ногами покачнулся.
Будто я — корабль, который только что отцепили от берегов, и теперь меня несёт куда-то в никуда.
— Но... — снова попыталась я.
Мама крепче сжала мою руку.
— Пожалуйста. Мы с отцом... так будет легче. Лучше. И ты же понимаешь, да?
Я понимала.
Понимание оказалось хуже, чем боль. Оно просто стиснуло грудь и не отпускало.
Я молча кивнула. И в этот момент почувствовала, как что-то внутри меня рушится. Тихо. Беззвучно. Как дом, в котором выключили свет, и все ушли.
В эту ночь мне стало нечем дышать в четырех стенах.
Я просто накинула куртку поверх пижамы, надела ботинки, и, не сказав ни слова, вышла из дома. Воздух был ледяным, снег падал медленно, будто время тоже притормозило. Снежинки таяли на ресницах, волосы намокали, но всё это казалось далеким. Несущественным.
Дорожка к озеру была знакомой до боли. Те же деревья. Те же корни, за которые мы спотыкались в детстве. Только тогда было тепло, смешно и громко. Сейчас — тишина, такая глухая, что в ней слышно, как бьется сердце.
Вода в озере была темной, почти черной, и пар шёл от поверхности — будто оно дышит.
Я смотрела на гладь и вспоминала, как мы смеялись, бросались друг в друга водой, как потом сидели у костра, кутаясь в одеяла.
И Дилан, глядя на огонь, сказал:
― Давай уедем отсюда, когда вырастем. Просто сядем в машину и уедем.
Как будто это было возможно. Как будто всё будет легко. Как будто мы действительно вырастем.
Снег хрустнул позади. Я обернулась и увидела его.
Дилан.
С теми же голубыми глазами, только сейчас в них небо было затянуто тучами. Он остановился в паре шагов — будто не решался подойти ближе.
Я горько усмехнулась.
— Что-то хотел?
— Дани... — голос тихий, осторожный.
— Где ты был? — перебила я, слова полетели сами. — Ты пропал. Когда всё рухнуло — тебя не было. В ту ночь... и все потом.
Он нахмурился, открыл рот, но я снова не дала ему говорить.
— С Молли был? — я даже не пыталась скрыть яда. — Вы снова вместе?
— Да блять, дай мне закончить! — он сорвался, провёл рукой по волосам. — Ты, может, забыла, но мой отец работает с твоим. И теперь у нас проверки, допросы, инвесторы лезут на стену. Я — наследник этой чертовой компании, и ты думаешь, мне позволили просто исчезнуть?
Я молча смотрела на него. Снег падал на его ресницы, таял. Было видно, как он тяжело дышит, как дрожит челюсть.
— То есть... теперь ты винишь моего отца? — мой голос был тихим, но острым. Я провела рукой по мокрым волосам, будто пытаясь стереть всё, что между нами осталось. — Удобно. Меня не было рядом — значит, виноваты мы. Виноват он.
Он сжал кулаки.
— Я никого не виню. Но и ты не одна пострадала.
— Правда? — я усмехнулась. — У тебя папа дома. У тебя нет камеры у дома. Нет журналистов, которые орут мне в лицо про «дочь мошенника». У тебя... есть чёртова свобода.
Я шагнула назад. Ветер поднялся, снег стал идти гуще.
— А у меня её нет. И ты даже не пришёл. Хотя знал.
Он сделал шаг ко мне.
— Дани, я пришёл сейчас.
— Поздно, — прошептала я.
Я вздохнула, чувствуя, как пальцы от холода и злости сводит в кулак.
— Хочешь, я скажу прямо? — мой голос был спокойным, даже слишком. — Я устала. Не от тебя даже... от всего. И я больше не могу тянуть ни себя, ни нас.
Дилан хотел что-то ответить, но только сцепил челюсть. Его голубые глаза сверкнули не злостью — пониманием, от которого становилось только хуже.
— Ты думаешь, мне просто? — хрипло сказал он. — Пока ты отталкивала всех, я пытался удержать всё вместе. Твоё имя, твою семью, тебя. Но... я тоже не железный.
— Я не просила спасать себя, — тихо.
— А я не просил тебя исчезать, когда мне было хуже всего.
Мы оба замолчали. Ветер шуршал в сухих ветках, где-то далеко гудела трасса.
Я резко выдохнула.
— Мы больше не те, кто сидел у костра и строил планы. Понимаешь? Мы оба давно ушли оттуда... просто в разные стороны.
Он кивнул. Очень медленно.
— Я знаю. И всё равно... я бы пошёл за тобой хоть куда. Но ты — нет.
Это был не укор. Просто правда.
— Потому что я больше не верю в «куда». — Я подняла взгляд. — В нас — тоже.
Дилан опустил голову, на секунду закрыл глаза.
— Тогда скажи, что это конец. Скажи — и я уйду.
Я сжала губы. Хотелось отвернуться, но я выдержала его взгляд.
— Это конец.
Между нами повисла тишина — густая, как туман над озером. Он будто хотел шагнуть ближе... но не сделал этого.
— Береги себя, Дани, — только и сказал он.
— Ты тоже.
Он ушёл первым. Не оглянулся. И я — тоже.
Пока я шла обратно к дому, ноги будто сами выбирали путь. Снег под ботинками хрустел так громко, будто хотел перекричать тишину внутри меня. А я... я просто не выдержала. Горло сжало, и слёзы хлынули неожиданно, как будто кто-то прорвал плотину.
Я смахивала их ладонью, злилась на себя за слабость, но становилось только хуже. Все эти месяцы я пыталась держаться, быть сильной, взрослой, терпеливой... А теперь — словно кто-то выдернул внутренний каркас, и я рассыпалась.
И почему-то именно сейчас, когда всё кончено, в голове всплыли его слова. Сказанные когда-то шёпотом, дрожащим от злости и ревности:
«— Ты моя, — прорычал он мне в губы. — И никто не имеет права даже дышать в твою сторону».
Я всхлипнула — не от боли, а... от какого-то горького, тихого смеха. Глупость. Какими маленькими мы были. Какими уверенными — будто у нас впереди вечность, а не пропасть.
— Зря мы испортили дружбу в шесть лет... — прошептала я в ночь, будто он мог услышать.
Снег падал гуще. Щёки горели от холода и запоздалых слёз. Я вытерла лицо рукавом, выровняла дыхание.
Мы могли остаться просто «мы». Без громких клятв, без боли, без этого «навсегда», которое никто не смог выдержать.
Но не остались.
И, наверное... теперь уже слишком поздно.
Я подняла голову к небу. Чёрное, глухое. Ни одной звезды.
Просто ночь. И я — одна.
Но впервые — без страха. Только с тишиной, которая больше не давит, а просто есть.