Кодекс избранных

Я посидела еще немного на холме. Холод проникал под свитер, но я не двигалась. "Он узнал кое-что очень важное о твоем отце". Эта фраза Дилана звенела в ушах. Я вызвала такси и поехала домой.

Погода была ужасной. Начался ливень, хлеставший по стеклам такси, и густой, молочный туман окутал дорогу. Мы ехали медленно, и один раз водитель резко затормозил, и мы чуть не попали в аварию.

Интересно, что узнал дядя Винс про моего папу? У него проблемы в компании?

Когда я, мокрая и сбившаяся, вошла в дом, сняв с себя промокшую толстовку, на пороге стоял папа.

Он был не просто зол. Он был разъярен. Его обычно безупречно гладкие волосы были растрепаны, а глаза горели яростью, которой я никогда прежде не видела. Он выглядел как хищник, загнанный в угол.

Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила. Он швырнул мне в лицо что-то маленькое и белое.

Это были таблетки. Противозачаточные. Мои.

— Ты копался в моих вещах?! — Мой голос был хриплым от ужаса и предательства.

Он не ответил на вопрос, он просто взорвался.

— ЧТО. ЭТО. БЛЯТЬ. ТАКОЕ?! — Его крик был таким громким, что, казалось, задребезжали стекла.

Он резко развернул свой телефон ко мне лицом. На экране было видео. Крыльцо. Ночь Хэллоуина. Я и Дилан. Обнаженные. Я обхватываю его талию ногами. В тусклом свете фонаря. Видео было снято издалека, но там было видно всё. Каждая деталь. Каждое движение.

Боже, да там же всё видно!

— Я могу всё объяснить, — прошептала я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.

— Ты трахаешься с этим парнем?! — Его голос был полон отвращения, как будто я была грязью.

— Этот парень сын твоего лучшего друга! — Я пыталась найти логику, хоть какое-то оправдание.

— Но это не значит, что он тебе подходит, черт возьми! Он — Дилан Вронский! У него нет будущего!

— А кто мне тогда подходит?! — Мой голос сорвался на крик.

— Я бы нашел тебе достойного кандидата! Того, кто поведет тебя в Гарвард, а не в мотель!

В этот момент несправедливость и боль от увиденного видео захлестнули меня. Он планировал мою жизнь, как свою сделку.

— Так сам и выходи замуж за этого кандидата! — выпалила я, и эти слова были лишними.

Мне прилетела пощечина. Жесткая, резкая, обжигающая. Голова дернулась в сторону. В ушах зазвенело. Я коснулась рукой горящей щеки.

Я посмотрела во все глаза на папу. Он никогда не бил меня прежде. Его лицо было искажено. Он выглядел ужасно и жалко одновременно.

— Я переведу тебя в школу для девочек! Ты не погубишь свою жизнь! Дилан не испортит твое будущее!

— Нет! — Мой голос был твердым и полным отчаяния.

— Что ты сказала?! — Хантер сделал шаг ко мне. — Я сделаю вид, что не услышал этого. Иди в свою комнату, ты наказана!

— За что я наказана?! За то, что не стала такой же лицемерной, как ты?! Зачем ты так меня опекаешь?! Ты в это время уже встречался с мамой!

— Это было другое время! — кричал он, его дыхание было прерывистым. — Я знал, как контролировать ситуацию!

— Я буду с ним встречаться! — Я стояла на своем, несмотря на боль и страх.

— ДАНИЭЛЛА ВИНТЕРС, БЕГОМ В СВОЮ КОМНАТУ! ЖИВО! — Кричал отец.

— НЕТ!

Я развернулась и, не думая, выбежала из дома. Дверь захлопнулась за мной. Ливень хлестал меня, мгновенно промочив до нитки. Туман не давал видеть далеко, но я бежала. Я бежала не от него, а к нему.

Я бежала в сторону дома Дилана. Мне нужно было только одно: его руки, его безумие, его защита. Мне нужно было спастись от всего этого хаоса.

Я слышала крик отца позади, я слышала, как захлопнулась входная дверь, но я продолжала бежать. Я бежала по залитой дождем улице, и каждый шаг был ударом о мою разбитую душу.

Зачем я сняла свитер? На мне осталась одна майка, промокшая насквозь. Мне было чертовски холодно, но этот физический холод был ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, что поселился в груди.

Он ударил меня. Он, мой отец, моя опора. Он выбрал контроль вместо любви, он выбрал свою гордыню, а не меня.

— Зачем, папа? Зачем ты так поступаешь? — Беззвучно кричала я, и эти вопросы были тяжелее дождевых капель, которые хлестали меня по лицу.

Слезы смешались с дождем, и я уже не знала, что течет по моим щекам — горькая соль или холодная вода. Я чувствовала себя выброшенной, преданной и уничтоженной.

Добежав до дома Дилана, я рухнула на крыльцо и забарабанила в дверь.

Дверь открыла тетя Элен. Она, в отличие от моего отца, выглядела мягкой и испуганной.

— Божечки, Дани, что с тобой? — Ее глаза расширились. — Проходи, милая, ты вся мокрая и холодная.

— Дилан сейчас дома? — Мои губы дрожали, я едва могла говорить.

Моя мокрая, дрожащая фигура привлекла внимание. За ее спиной появился Дядя Винс.

— Дани, что-то случилось? — спросил он, и его голос был удивительно мягким.

— Где Дилан? — Я игнорировала их заботу, потому что мне был нужен только он. Его руки, его безумие, его обещания.

— Он уехал, недавно, — ответила тетя Элен.

— Куда он уехал?! — паника сдавила горло.

— Встретится в кафе с другом, возле школы которое. Может, тебе чаю налить, ты нам все расскажешь...

Уехал. С другом. Почему его нет рядом, когда он так мне нужен? Почему, когда мой мир рушится, его нет, чтобы поймать меня?

Одиночество было всепоглощающим.

Я молча выбежала из их дома. Мне надо его увидеть.

Пожалуйста. Я вызвала такси. Водитель недовольно посмотрел на мою мокрую одежду, но промолчал.

С каким другом он встречается? Рид? Адам? С кем?

Я звонила ему всю дорогу, снова и снова. Но он не брал телефон. Каждая неотвеченная попытка была как новый удар.

Меня трясло. Трясло не только от холода, но и от боли, от бессилия. Если бы мама была рядом, она бы не допустила этого. Она бы встала на мою сторону, она бы защитила меня от отца. Но ее не было в городе.

Она оставила меня. Все меня оставили.

— Нет. Дилан меня любит. Он не бросит меня. — Эти слова я повторяла про себя, как мантру, пока такси мчало меня к школе.

Это была единственная мысль, которая не давала мне окончательно сойти с ума от холода и страха. Он не бросит меня.

Когда такси остановилось у «У Капитана», я едва дождалась, пока водитель остановит счётчик. Деньги в руку — и наружу, под холодный, липкий воздух. Повезло, что наличные лежали под чехлом. Ливень, кажется, стих, но туман всё ещё висел — густой, белёсый, как сон, в котором не хочется просыпаться.

Я собиралась зайти. Уже подняла руку, чтобы толкнуть дверь, — и замерла.

В большом окне, в жёлтом, уютном свете кафе сидел он.
Дилан.
Не с Ридом. Не с Адамом.
С ней. С Молли.

Меня будто ударили током. Сердце сжалось — коротко, резко — а потом провалилось куда-то в пустоту. Она что-то ему говорила, наклонялась ближе, волосы падали ей на плечо. Он слушал — внимательно, серьёзно, будто она единственная, кто сейчас существовал на свете.

Он же обещал.
Обещал, что между ними всё кончено.
Обещал, что я — это по-настоящему.

Ага. Конечно.

Грудь сдавило, дыхание стало коротким, рваным. Даже пощёчина отца — пустяк, просто фантом, по сравнению с этим.

— Зачем ты мне соврал? — прошептала я, но слова растворились в шуме дождя.

Он вдруг коснулся её руки. Не случайно. Не так, как трогаешь просто друга.

Пальцы лёгкие, но уверенные.
Так трогают тех, кого хотят удержать.

Меня будто обожгло изнутри.
Он соврал.
Соврал, глядя в глаза.

Я отступила. Потом ещё.

Ноги подкашивались, пальцы дрожали, и я понятия не имела, от слёз ли это или от холода.
Всё — зря. Мой побег, крики, пощёчины, вся боль — просто ничто.

Я бежала к нему.
А он сидел здесь. С ней.

— За что, чёрт возьми... — выдохнула я, но это не был крик. Это был взрыв внутри. Беззвучный, глухой, как разрыв изнутри.

Всё, что он говорил, его «навсегда», его «ты моя» — всё это оказалось просто красивой ложью, в которую я так жадно верила.

И теперь я стояла под дождём, дрожащая, промокшая, никому не нужная — глядя на него,
и понимала, что он разбил не просто моё сердце.

Он разбил меня.

Я сорвалась с места, как только заметила, что Дилан поворачивает голову. Я вздрогнула, не думая о том, что мои ноги уже онемели от того, что я просто стояла не шевелясь. Увидев его за панорамным окном, мое лицо само собой скривилось в гримасе отвращения и паники. Он нахмурился, и я увидела, как он поднимается.

Нет. Не сейчас. Не с ним.

Я убежала. Бежала просто от всех: от лжи Дилана, от ярости отца, от липкого, всепоглощающего тумана. Я неслась вдоль дороги, на что хватило сил. Майку можно было выжимать от ливня. Кудри были тяжелыми, штаны были в грязи, но мне было все равно. Я просто бежала. Хочу домой. Залезу через окно и спрячусь в комнате, папа не будет знать, что я дома. Пожалуйста.

Как я хочу просто уснуть и не проснуться.

Я взобралась по старому дубу к окну, как делала в последнее время, когда сбегала от контроля отца. Ветки были мокрые, ладони скользили, кожа на пальцах саднила от коры. Ступня задела стекло — тихий стук. Я затаила дыхание. Тишина.

Комната встретила холодом — тот особенный, пустой холод, когда дома вроде уютно, но внутри всё равно как в заброшенном здании. Я скинула с себя грязные, мокрые штаны и майку — ткань липла к коже. Даже не стала вытираться, просто натянула тёплую пижаму, задушила дрожь одеялом и свернулась комком на кровати.

Дождь бил в окно, как будто хотел пробраться внутрь. В груди было так пусто, что казалось — если вдохну глубже, там зазвенит. Слёзы текли сами, без всхлипов, тихо. Просто солёная вода, как продолжение дождя за стеклом.

Я не помню, как провалилась в сон. Скорее — упала в него, как в темноту без дна.

Сквозь сон — тепло. Чужое. Осторожное. Чья-то ладонь медленно провела по волосам. Я вздрогнула, открыла глаза.

Он.

Папа сидел на краю кровати. Тот самый человек, который всегда держал спину ровно, будто на плечах у него весь мир и он не имеет права согнуться — сейчас был сгорблен. Его плечи опустились, словно вся сила, которой я так боялась пару часов назад, утекла вместе с дождём.

В темноте его глаза казались почти чёрными. Но не злыми. Просто... уставшими. И полными вины. Между бровей — тонкая морщинка. Я её знала с детства: появлялась, когда он пересматривал отчёты, говорил по телефону с советом директоров. Сейчас — она была другой. Не рабочей. Больной.

Я не шевелилась. Даже дышала тише.

Он убрал руку, будто боялся, что своим прикосновением снова сделает больно.

— Дани... — его голос был низкий, хриплый. Не приказ, не крик. Почти шёпот.

И он впервые за долгое время выглядел не как идеальный мистер Винтерс, не как гроза школы, не как человек, который решает чужие жизни одним звонком.

Он выглядел как отец, который очень боится, что его дочь больше не вернётся.

...Он сидел на краю кровати, рядом. Не касался, просто смотрел так, будто боялся, что если дотронется — я исчезну.

— Дани... — его голос сорвался. Низкий, всегда уверенный, сейчас звучал так тихо, будто ему пришлось учиться говорить заново.

Я ничего не сказала. Просто моргнула, слёзы обожгли глаза.

Он провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть усталость.

— Я... не должен был. — Он сглотнул. — Я не имел права.

Я молчала. Мне казалось, если я открою рот — из меня вырвется всё: крик, слёзы, обида, любовь, которую я всё ещё к нему чувствовала, несмотря ни на что.

Он посмотрел на меня — по-настоящему, не как на проект, не как на ответственность... как на дочь.

— Я испугался, Дани. Не оправдываюсь. Просто... — он потер переносицу, как всегда, когда не знал, что делать. — Я всё рушу. И работу, и тебя. Я увидел это видео и... подумал, что теряю тебя. Совсем.

Он опустил голову, пальцы дрогнули.

— И вместо того, чтобы защитить тебя... я испугался и сделал больно.

Я отвернулась к окну. Дождь всё ещё бил по стеклу.

— Ты ударил меня, — сказала я тихо, почти шёпотом, но каждое слово — острое как лезвие.

Он закрыл глаза.

— Я знаю. — Голос сорвался. — И я... ненавижу себя за это.

Впервые в жизни он выглядел по-настоящему сломленным. Не злым, не сильным. Просто... человеком.

— Я не хочу терять тебя, — он говорил негромко, как будто боялся, что стены услышат. — Не как дочь, не как человека, которого я люблю больше всего на этой грёбаной планете. Просто... не знаю, как правильно. Никто не учил меня быть отцом. Я умею подписывать контракты, решать кризисы... но не умею, черт возьми, говорить с тобой, не ломая.

Мне стало тяжело дышать. Всё, что было набито в груди, будто подвигалось.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась, Дани. — Он протянул руку, но остановился в воздухе, не касаясь. — Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. Ненавидишь ли... или... просто скажи.

Я повернула голову. Его глаза были красными. Он реально плакал. Мой отец. Человек-камень.

И это что-то во мне треснуло.

— Я... устала, пап, — прошептала я. Не обвинение. Не крик. Просто правда.

Он кивнул. Понял.

— Я рядом. Я никуда не уйду. Даже если ты не простишь. Я всё равно буду рядом.

И тогда он впервые аккуратно, осторожно, как будто я была сделана из стекла, коснулся моей руки.

Я не отдёрнула.

Он выдохнул. Тихо. С облегчением.

И впервые за всю ночь мне стало... чуть спокойнее.

Когда за папой закрылась дверь, тишина обрушилась на меня, как мокрое полотнище. Я осталась стоять посреди комнаты, глядя в стену. В голове не было мыслей — просто белый шум.

Что теперь?
Дилан.
Молли.
Отец.
Ложь.
Пустота.

Грудь стянуло, как будто внутри вместо сердца — камень, который невозможно сдвинуть. Я устала. Просто смертельно устала. От всего. От отца, от любви, от страха, от себя.

Я медленно подошла к шкафу. Колени дрожали, будто я пробежала марафон. Открыла нижний ящик. Таблетки. Белая упаковка, на которой дрожащие пальцы никак не могли найти край. Я знала, что это глупо. Что так не решаются проблемы. Но если хотя бы на пару часов перестанет болеть — уже победа, да?

Я выдавила несколько штук в ладонь, не считая. Запила холодной водой из стакана на столе. Горло обожгло — то ли от воды, то ли от подступившего крика.

— Что я могу сделать? — спросила я комнату. Никто не ответил.

Конечно. Учиться. Логично. Если жизнь разваливается, займись историей.

Я села за стол. Лампочка отбрасывала тусклый жёлтый круг на учебник. Слова прыгали, буквы расплывались. Я заставляла себя читать строки снова и снова. Время потекло липко и вязко, как патока. Ночь прошла между страницами и слезами, которые я даже не замечала.

Только под утро заметила — телефон выключен. Как будто он решил отдыхать, пока я сходила с ума. Сухо усмехнувшись, я подключила его к зарядке, села на край кровати и наконец позволила себе упасть назад, в подушку. Глаза закрылись сами.

Мама должна прилететь утром. Просто держись до утра. До её голоса.

Но перед глазами всё равно — Дилан, его рука на Молли, его взгляд, как будто я никогда не существовала.

Я не успела понять, уснула ли, когда где-то внизу хлопнула дверь. Громко. Слишком громко.

Сердце взвыло. Я резко села, под ногами холодный пол. Шум — голоса. Мужские. Нечёткие.

Я вышла из комнаты, босиком, ступени отдавали холодом. И замерла на середине лестницы.

— ...вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Слова разрезали воздух. Я не сразу поняла смысл. Просто смотрела.

В холле стояли двое мужчин в форме. Полицейские. Их взгляды скользнули на меня. Потом на папу.

Папа был уже в своём идеальном костюме. Как будто ничего не произошло. Волосы приглажены. Лицо спокойное. Только глаза — красные, уставшие.

Он посмотрел на меня. И вдруг очень тихо, но твёрдо сказал:

— Доча. Позвони мистеру Форду.

Мистер Форд. Его адвокат.

Мир качнулся. Как будто пол ушёл из-под ног.

Папу... арестовывают?
Сейчас?
После всего, что было ночью?
После того, как он сказал... «прости»?

Я стояла, держась за перила, и не могла сделать ни шаг. Ни вдох.

Дом, который всегда казался крепостью, теперь трещал по швам.
Отец — в наручниках.
Любимый — с другой.
Я — между.
И больше не знала, куда идти.