27. Бумеранг.
Эти выходные были восхитительны. Мое тело сладко ныло от наслаждения, и это была лучшая боль, которую я когда-либо испытывала. Дилан все это время ночевал у меня. Мы занимались сексом в моей постели — долго, медленно, без страха.
Готовили вместе ужин на моей кухне. Принимали совместную ванну, смеясь над пеной. Смотрели фильмы, обнявшись. Я его так люблю.
С мамой я болтала спокойно, спрашивала, как у них там дела. Она говорила, что папа был на бесконечном совещании, а она занимала себя шопингом. Мои короткие, спокойные ответы убеждали ее, что я прихожу в себя.
Я сидела перед мольбертом, полностью обнаженная, но чувствуя себя абсолютно защищенной под его взглядом. Мое тело было словно разогретый воск, поддатливое и ноющее от наслаждения.
Дилан лежал на моей кровати — огромный, идеальный, полностью голый, как языческий идол. Я рисовала его углем. Каждое движение кисти было актом одержимости. Я рисовала не просто форму, а его собственничество, его силу.
— Ты слишком много думаешь, кудряшка, — прохрипел Дилан, наблюдая за мной. Его глаза, обычно ледяные, сейчас были прикрыты, но я чувствовала тяжесть его взгляда.
— О чем я думаю? — Я не отрывалась от рисунка, прорабатывая тени на его животе.
— О том, как наказать меня, когда мы вернемся в школу, — его губы тронула ленивая усмешка. — Ты слишком тихая.
Я отложила уголь.
— Я думаю о том, как сильно ты меня напугал, когда я позвонила тебе, а трубку взяла Молли. И о том, что ты бы сделал, если бы я действительно переспала с Дастином.
Он открыл глаза. Холодный голубой взгляд пронзил меня.
— Если бы ты переспала с Дастином, ты бы сейчас рисовала меня не у себя в комнате, а в специальной палате, — его голос был низким, без тени юмора. — А он бы не проснулся в понедельник. Никогда.
Я вздрогнула, но не испугалась. Это была его форма любви.
— Ты бы убил его?
— Я бы стер его, Дани. А ты бы осталась здесь. Навсегда.
Я снова взяла уголь, проводя черту, обозначающую его скулу.
— Но ты мне объяснил. Я верю тебе, — сказала я, стараясь придать голосу уверенность.
— Верь, — прорычал он. — Потому что это правда. А теперь... — Он резко сел на кровати. — Хватит рисовать мой пресс. Рисуй то, что важно.
— Что важно?
Он соскользнул с кровати, его обнаженное тело было шедевром угрожающей грации. Он подошел к мольберту и склонился надо мной. Его дыхание опалило мою шею.
— Рисуй это, — Он обхватил мою руку, в которой был уголь, и, управляя моими пальцами, нанес густой, черный мазок на бумагу.
— Что это? — спросила я, завороженная его близостью.
— Это твой страх, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи. — Он мой. И это самое красивое, что я в тебе вижу.
Он отстранился и вернулся на кровать, наблюдая, как я пытаюсь понять и принять его темную, собственническую философию.
Портрет вышел вполне достоверным. Я рисовала не тело, а его собственничество, его силу. Я рисовала свой приговор.
— Идем сюда, — позвал он, и в его голосе не было вопроса, только приказ.
Я отложила уголь и пошла.
Он целовал каждую частичку моего тела, уделяя внимание соскам. Его язык и зубы были мягкими и требовательными одновременно. Я вцепилась в его плечи, стоны срывались с губ.
Внезапно раздался резкий, оглушительный звук. Дверь в комнату распахнулась с треском, ударившись о стену.
Мы замерли. В проеме стояла Грейс, ее глаза были огромными, полными шока и отвращения. Она только что увидела нас — полностью обнаженных, в самом разгаре.
— ААА! — Грейс издала высокий, пронзительный визг, и дверь захлопнулась так же быстро, как открылась.
Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием.
— Мне показалось, либо это была Грейс? — прохрипела я, пытаясь осознать произошедшее, одновременно прикрываясь одеялом.
— Тебе не показалось, — сказал недовольный Дилан. В его голосе не было ни смущения, ни паники, только раздражение от прерванного удовольствия.
Он резко сел и начал натягивать на себя одежду. Я тоже. Черт.
— Зачем она пришла? Как она вошла? — Мой мозг лихорадочно искал ответы.
— Я не знаю, — бросил Дилан, застегивая джинсы. — Может, она пришла спросить, почему ты ее игнорировала все выходные. Теперь она знает причину.
Я натянула футболку и посмотрела на дверь. Видеть меня голой — это одно. Но видеть меня с Диланом,с которым мы были лучшими друзьями...
— Теперь она точно подумает, что я сумасшедшая, — прошептала я.
Дилан подошел ко мне, прижал к стене и поцеловал в лоб.
— А ты и есть сумасшедшая, кудряшка. Моя сумасшедшая. А теперь, — он отстранился, его глаза сверкнули. — Ты пойдешь к ней и поговоришь с ней, ей нужно с кем-то обсудить, на нее навалилось слишком много.
Он открыл дверь и вышел из комнаты, оставив меня одну в тишине. Грейс. Моя подруга. Она стала свидетелем нашей грязной тайны. И теперь, похоже, она нуждалась в разговоре больше, чем я.
Я натянула футболку и юбку. Нашла ее на первом этаже. Дилан уже наливал Грейс кофе. Она сидела на кухонном стуле, обхватив чашку руками, и смотрела в пол, как провинившийся ребенок.
— Я ничего не видела, — сказала она, когда завидела меня, ее голос был тихим и пустым.
— Да ладно, — я подошла и села напротив.
Дилан поставил перед ней чашку. Горячий пар немного развеял напряжение.
— И как давно это у вас? — спросила Грейс, не глядя ни на Дилана, ни на меня.
— С моего дня рождения, — честно ответила я.
— Это получается уже две с половиной недели?! — Она подняла на меня глаза, в которых не было осуждения, только изумление.
— Я не хотела говорить, ведь наш кодекс... — Я запнулась.
— Да какой к черту кодекс! — Грейс резко поставила чашку. — Руби не помешало трахаться с Джеем за моей спиной!
Я посмотрела на нее. У меня не было права ее утешать, ведь это я спровоцировала ее боль.
— Будешь что-то предпринимать? — спросила я осторожно.
— Ты думаешь, я допущу, чтобы им сошло это с рук? — В ее глазах вспыхнул опасный огонек, похожий на тот, что я часто видела у Дилана. — Нет, Дани. Я не Руби. Я умею мстить холодно.
Дилан облокотился на столешницу, наблюдая за нами с мрачным интересом.
— Кстати, когда ты узнала об их отношениях?— Грейс сделала глоток кофе, немного успокаиваясь.
— Где-то в конце сентября. Она умоляла не говорить, мол, на осеннем балу скажет. А его отменили. Я поверила ей.
— Ладно, — Грейс кивнула, обрабатывая информацию. — А где твои родители?
— Они уехали в Нью-Йорк, — я снова посмотрела на Грейс.— Завтра уже вернутся.
Грейс поднялась. Она выглядела побитой, но не сломленной.
— Я поеду домой. Мне нужно подумать. Дани, я рада за тебя. И за Дилана. Но ты должна быть осторожна, — ее взгляд задержался на Дилане.
— Я знаю, — прошептала я.
Грейс вышла. Когда дверь за ней закрылась, Дилан подошел ко мне.
— Теперь ты видела, что твои подруги не лучше, — он приподнял мой подбородок. — И знаешь, что такое настоящая месть.
— А ты, — я посмотрела на него, — ты что-то задумал, пока наливал ей кофе.
— Конечно, кудряшка. Я задумал, как сделать так, чтобы все твои проблемы стали нашими общими. И этот кодекс... он больше не работает.
Мы приехали в школу, и хаос, о котором говорила Грейс, был еще более очевиден, чем я ожидала. Все открыто издевались над Руби. Это был не просто буллинг, а публичное унижение. Стоило ей пройти по коридору, как кто-то кидал ей под ноги мусор или кричал вслед про "змею".
Руби была сломлена. Она передвигалась, сгорбившись, и смотрела только в пол.
Единственный, кто ее защищал, был Рид. Он ходил за ней по пятам, грозно отгоняя всех, кто приближался. Я ей завидовала. У нее был старший брат, который готов был снести головы. Но когда его не было рядом, она была абсолютно беззащитна.
Дастина в школе не было. И Джея тоже. Они, кажется, решили переждать бурю.
Уроки летели очень быстро. А главное, мы с Диланом больше не скрывали наши отношения. Мы держались за руки в коридоре, он целовал меня у шкафчиков. Если Рид знал, и Грейс узнала вчера, то надо было видеть лицо Руби. Она смотрела на нас издалека, ее глаза были полны ужаса и, возможно, зависти. Но она не могла подойти.
За обедом она сидела за другим столом, хотя Рид звал ее за наш. Она боялась. Боялась гнева Грейс, который витал в воздухе, и, возможно, моего собственного.
После уроков, когда мы с Диланом ждали Вивьен, мне позвонила бабушка.
— Привет, ба, — ответила я.
— Дорогая, мы с дедушкой только вернулись с кругосветного путешествия по всему миру! — Голос бабушки был громким и жизнерадостным. Этот подарок сделал им мой папа, чтобы они не доставали его советами в бизнесе.
— Когда ты к нам приедешь? Мы купили тебе украшения из Франции, — спросила она.
— Скоро, ба, скоро.
Называть бабушкой эту модную, вечно загорелую девушку было как-то странно. Она выглядела максимум на сорок.
И что самое забавное... Бабушка и дедушка у меня одни, потому что мой папа и мама были сводными братом и сестрой. Очень интересная у них история, а биологический папа моей мамы так и не поддерживает с ней связь, хотя вроде как хотел, но мама его послала. Мне не было грустно. Мне хватало одного нудного дедушки и одной модной бабушки.
Секреты моей семьи были сложными. Но, глядя на Дилана, я понимала, что и наши секреты становятся частью этого хаотичного, темного наследия.
Родители вернулись домой.
Папа, как всегда, был в спешке. Он вышел из машины, уже приложив телефон к уху. Он подошел ко мне, быстро поцеловал меня в макушку — это был его стандартный, отстраненный жест — и, буркнув что-то о срочной встрече, снова уехал на работу.
Мама, выглядела усталой. Мы же с ней сели на кухне. Она поставила передо мной чашку горячего чая, ее движения были медленными и печальными.
— Как у вас продвигаются отношения с Диланом? — спросила мама, при этом избегая смотреть мне в глаза.
— Хорошо, — ответила я мягко. — Мы начали встречаться.
Она кивнула, но ее взгляд был грустный. Чай в ее чашке не двигался.
— Мам, что-то случилось? — Я подалась вперед, чувствуя, как тревога нарастает. Она редко была такой.
Она сделала глубокий вдох, будто собиралась с силами, чтобы сообщить нечто непоправимое.
— Твой дедушка, — начала она, — мой биологический отец... умер вчера.
Я вздрогнула. О Боже, я ведь только сегодня его вспомнила, что мама послала его, что он не поддерживает с нами связь.
— Мне очень жаль, мам, — я пересела к ней и обняла ее за плечи. — Хоть он и был плохим отцом...
Она слабо улыбнулась сквозь слезы.
— Хоть он и был плохим отцом, он все равно был моим отцом, Дани. И часть меня всегда надеялась, что он когда-нибудь позвонит... и извинится.
Я крепко обняла ее, позволяя ей уткнуться мне в плечо. Моя мать заслуживала лучшего. Она всегда была нежной и теплой, несмотря на хаос в их семье.
— Я должна буду улететь в Вашингтон на время, на похороны, — прошептала она.
— Я понимаю, мам. Лети. Я буду дома. Все будет хорошо.
Я сидела, обнимая мать, и чувствовала, как на меня надвигается новая волна одиночества. Отец в делах. Мама улетает. Дилан... Дилан был рядом.
Я сидела с мамой на кухне, когда позвонили в дверь. На пороге стояла тетя Элен — мамина лучшая подруга, всегда одетая безупречно и всегда готовая поддержать.
— Ванесса! Моя дорогая, — тетя Элен тут же обняла маму, выражая соболезнования.
Я оставила их. Тетя Элен приготовила ужин, и они проговорили на кухне до поздней ночи, обсуждая похороны, логистику и, возможно, старые обиды. Их тихие, грустные голоса служили мне странным, фоновым утешением.
Утром папа, который казался мрачным и отстраненным, отвез маму в аэропорт. Сам он не мог поехать, сославшись на то, что «не может бросить все в такой важный момент».
— Я вернусь в пятницу, Дани, — сказала мне мама, крепко обняв меня. — Не скучай. И не делай глупостей.
Пять дней. Пять дней почти одна. Мечта.
Как только родители уехали, мой телефон зазвонил. Дилан.
— Свободна, кудряшка?
— Абсолютно, — ответила я, улыбаясь.
Все эти дни я сбегала по ночам к Дилану. Днем я изображала примерную дочь, ходила в школу и делала вид, что скорблю по незнакомому дедушке. Ночью я жила.
Мы то болтали на холме, завернувшись в одно одеяло, глядя на огни города и обсуждая план Грейс. То ходили в кино, покупая самый большой попкорн и целуясь на задних рядах. Мы даже один раз тайком пробрались в дом к его родителям.
Это было чудесно. Это было наше время, без страха, без лжи. Только он и я, и обещание будущего.
Но к концу четверга я чувствовала, что это спокойствие обманчиво. Слишком долго все было идеально. Я знала, что затишье всегда предшествует буре.
В четверг вечером, когда мы сидели на холме, Дилан резко посмотрел на часы.
— Мне нужно ехать, — сказал он, его голос был напряжен. — Отец ждет.
— Дядя Винс? Что-то случилось? — спросила я, чувствуя, как спокойствие ускользает.
— Он узнал кое-что о твоем отце, — прошептал Дилан, прежде чем поцеловать меня. — Очень важное.
Он ушел, оставив меня одну на холме. Я сидела и смотрела на город, понимая, что его "важное" касается не Гарварда.