29.1 Злая шутка.
Даниэлла
Когда мама позвонила и сказала, что папу выпустили — я просто закрыла глаза и выдохнула. Медленно, будто до этого всё это время дышала сквозь ватную подушку. Хоть где-то, хоть немного — мир оказался не таким глухим и жестоким. Справедливость... или хотя бы её жалкое подобие — всё ещё существует.
— Ты сейчас заплачешь? — спросила Луиза, пристально глядя на меня из-за руля.
— Если я сейчас заплачу, мы наверное утонем? — криво усмехнулась я.
Она улыбнулась, ничего не ответила. И мне этого хватило.
Луиза решила, что мне необходимо «отвлечься». Магазины — классика жанра.
Испания встречала солнцем и запахом апельсинов, а я шла по улицам в свитере, будто внутри меня всё ещё зима. Почему-то я выбирала тёплые вещи — шерстяной шарф, пальто, варежки. Хотя здесь +15, люди пьют кофе на террасах, смеются. А я — как будто промёрзла до костей. Привезла с собой свой Бостон, свой суд, дом, пустую комнату и чёртово прощание в аэропорту.
— Ты уверена, что тебе нужна эта куртка? — осторожно спросила Луиза. — Она же для... ну... морозов.
— А вдруг станет холодно, — пожала я плечами. На самом деле — просто не могла заставить себя взять светлое платье.
После магазинов мы пошли в маленькое кафе на углу. Тёплый свет, витрина с выпечкой, люди разговаривают вполголоса. Луиза заказала себе торт с клубникой. Мне — чай.
Я смотрела на еду, и меня будто перекрутило изнутри. Ком в горле, тошнота. Пахло ванилью, кофе и чем-то сладким — и от этого стало хуже.
— Ты ничего не будешь? — Луиза склонила голову набок.
— Не хочу... — прошептала. Не могла объяснить. Тело само отвергало всё — еду, тепло, покой.
Я вышла на улицу, опёрлась спиной о стено́чку кафе. Холодная плитка. Воздух пах морем, влажной землёй. Я закрыла глаза.
Папу выпустили. Я далеко. Мне должно быть легче.
Но легче не становилось. Болело всё — тихо и глубоко. И тошнило — не от еды. От реальности.
Первую неделю я просто существовала. Спала до обеда, почти ничего не ела — от запаха утреннего кофе меня снова подташнивало, но я списывала всё на нервы и смену климата. Луиза ходила на цыпочках, будто боялась, что я разобьюсь, если слишком громко скажут моё имя.
К вечеру третьего дня она постучала в комнату.
— Дани, можешь выйти ко мне в сад? Свет идеальный... Я бы хотела тебя порисовать. Ты не против?
Я пожала плечами и согласилась. Мне всё равно, лишь бы не оставаться одна с мыслями.
Сад был пропитан запахом розмарина и апельсинов. Тёплый испанский ветер трепал мои волосы. Я сидела на старой каменной лавке, укутанная в свитер, хотя было тепло. Луиза молча рисовала, иногда просила чуть повернуть голову.
— Ты стала... тоньше, — тихо сказала она, глядя не на лист, а на меня. — Но глаза... они будто стали еще старше.
Я усмехнулась.
— Это потому что я древний эльф.
Она улыбнулась, но в глазах всё равно блестела тревога.
Когда рисунок был закончен, я попросила:
— Можно сфотографировать?
— Конечно.
Снимок получился странный: я — в тёплых вещах, сидящая среди зелени, с пустым взглядом, но каким-то... настоящим. Без фальши. Я загрузила его в сторис. Просто без подписи. Только отметила местоположение: Madrid, Spain.
Через минуту телефон взорвался.
Грейс: ТЫ ОФИГЕЛА, ЧЕГО ТАКАЯ КРАСИВАЯ И МНЕ НЕ СКАЗАТЬ? Покажи море! Покажи еду! Покажи испанских мальчиков!
Вивьен: Верни себе нормальный цвет лица. Ты выглядишь как ангел и депрессия одновременно.
Я улыбнулась впервые за долгое время.
Мы созвонились вечером.
Грейс сияла от неона в своей комнате.
— Покажи улицу! Хочу увидеть Испанию твоими глазами!
Я вышла на балкон. Ночной Мадрид дышал музыкой, запахом жареных каштанов и далёкими разговорами.
— Тут всё кажется... живым, — сказала я.
— А ты? — спросила Вивьен.
— А я пока просто наблюдаю.
Но что-то было не так.
Каждое утро — та же тошнота. Резкая усталость. Грудь будто налита тяжестью. Сны — бессвязные, детские: папина рука, тёплая вода озера, и голос — тот самый, который когда-то прошептал: ты моя.
Я всё списывала на нервы. Но в груди рос тихий страх. И какая-то странная догадка, которую я гнала от себя, как собаку с порога.
Грейс прислала голосовое:
— Когда вернёшься, я тебя не отпущу никуда. Даже в туалет. Я за тобой пойду.
Вивьен добавила:
—Вот прилетишь весной — и всё станет по-другому. Увидишь.
Но весна казалась чем-то из другой жизни.
А я сидела в комнате, крутила в руках свой шарф и ловила себя на мысли:
А вдруг уже ничего не будет— по-прежнему?
Я уже неделю не могла нормально спать. Каждую ночь — тошнота, бессонница, мысли, которые как назло лезли в голову. Иногда рука сама тянулась к телефону — открыть диалог с ним.
Пальцы зависали над экраном.
"Как дела?"
"А если бы я..."
"Скучаешь?"
Но каждое слово казалось слабостью. А я больше не хотела быть слабой. Я стирала набранные буквы и откладывала телефон обратно на подушку. Пустота возвращалась. Так ещё и кулон где-то потеряла — тот самый, который Дилан подарил мне на день рождения, в виде замка. Наверное, забыла его дома.
В один вечер, когда Луиза ушла к соседям, я лежала в комнате, уткнувшись в колени. Был тихий дождь. Тот редкий испанский дождь, который пах мокрыми апельсиновыми листьями. Я чувствовала себя... пустой. Измотанной. Разбитой.
Я открыла телефон просто чтобы отвлечься. Полистать сторис. Посмотреть, как живут люди, у которых не всё рушится.
Первое — Грейс смеётся, красит волосы в розовый.
Второе — Вивьен пьёт кофе у себя на террасе.
Третье...
Я сама не поняла, как попала на страницу Молли. Наверное, алгоритм решил, что мне "может быть интересно".
Открыла.
Фото. Зеркало в полный рост. Она — в обтягивающем топе и спортивных штанах. Руки на животе. Живот... уже заметен.
Надпись поверх зеркала:
"12 недель. Наш малыш уже с нами."
12 недель.
Двенадцать.
Я моргнула. Пересчитала в голове. Ещё раз. Август. Середина августа. Тогда они были вместе. Тогда... всё это происходило параллельно с моим лагерем.
Сердце... просто упало куда-то в живот. Пальцы задрожали.
Я закрыла сторис. Перешла на её профиль. Там — ещё фото. Мужские руки на её животе, не видно лица или тела, потому что парень в кофте.
Я не закричала. Просто потухла. Как лампочка, у которой перегорела спираль.
Телефон выскользнул из пальцев на кровать.
И я... разрыдалась. Без звука, по-настоящему. Просто закрыла лицо руками и позволила себе упасть в эту боль, которая слишком долго копилась внутри.
Грудь сжало так, что стало трудно дышать. В голове крутилась только одна мысль:
Зря. Всё было зря. Любовь, обещания, надежда — всё в мусор.
И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.
Страшно, как жить — дальше.
Что любить — нельзя.
А я не знаю, смогу ли я это вынести.
К концу ноября я больше не могла прятаться за «может быть».
Аптека на углу, пластиковый пакет шуршит в руке, три теста — как приговор. Я сидела на холодной плитке в ванной, колени прижаты к груди, и смотрела на белые полоски, которые одна за другой становились... двумя.
Одна.
Вторая.
Третья.
Все. Положительные. Без вариантов. Чёткие, как по линейке.
Мне хотелось рассмеяться — истерично, громко. Бог, судьба, вселенная — называйте как хотите, — всё это будто издевалось надо мной.
Я даже знала день. 14 октября. Мой день рождения. Наш первый раз. Глупо романтичный, неправильно тёплый.
И да — только потом я вспомнила про таблетки. Поздно. Как всегда.
Я облокотилась о ванну, провела ладонью по животу. Там пока пусто. Плоско. Просто кожа. Но внутри... что-то есть. Кто-то.
— Мне восемнадцать... — прошептала я в тишину. — Восемнадцать, черт возьми. Я школу не закончила. Гарвард... Гарвард вообще в сторонке умер.
Ком подступил к горлу. Я глубоко вдохнула. Но стало только хуже.
И вдруг — мысль, острая, как лезвие: наркотики. Я ведь тогда... принимала. Пару раз. Когда всё рушилось, когда хотелось отключиться.
— Если он... больной будет?.. — голос дрогнул. — Если внутри меня уже что-то сломалось, и теперь сломаю и его?
От этой мысли стало по-настоящему страшно. Не как раньше — когда просто больно и обидно. А тот ужас, что сжимает сердце и парализует.
Я скинула взгляд в зеркало. Лицо бледное, глаза красные, под ними тени. Волосы растрепаны.
Это — чья-то будущая мать? Человек, который должен кого-то защищать?
Я закрыла глаза ладонями. Дышала. Считала вдохи, выдохи.
Будь что будет.
Но от этого не становилось легче.
Только... тише.
Я долго стояла у двери в гостиную, собираясь с силами. Внутри Луиза что-то писала в своём блокноте, очки съехали на кончик носа, волосы, как всегда, заплетены неряшливо, но аккуратно.
Она что-то напевала себе под нос. Уютно. Спокойно. Как будто мой мир не рушится сейчас на куски.
— Тётя... — голос сорвался. Я прокашлялась. — Нам надо поговорить.
Она подняла глаза, сразу отложила ручку. В её взгляде — ни раздражения, ни удивления. Только мягкое: «Я слушаю».
Я подошла ближе, сцепив руки между собой. Пальцы дрожали.
— Я... беременна.
Эти два слова прозвучали так тихо, будто я боялась, что дом их не выдержит.
Луиза медленно сняла очки. Не ахнула. Не всплеснула руками. Просто поднялась.
— Ты уверена?
Я кивнула. Горло сжало, но слёзы ещё не шли.
— Три теста.
Короткая пауза. Она вздохнула... не тяжело, не с укором. А так, будто приняла на плечи мою боль.
— И что ты хочешь делать?
Вот он. Самый страшный вопрос.
Я подняла глаза. Прямо.
— Я хочу... — голос дрогнул, но я заставила себя договорить. — Я хочу сделать аборт. Не суждено мне быть мамой. Не сейчас. Не так. Я не могу, тётя. Я сама едва держусь. Я не... не выдержу.
Луиза молчала. Подошла ближе. Не обняла — просто встала рядом.
— Это твоё решение? Не из страха. Не потому что кто-то ожидает. А твоё.
— Моё, — выдохнула я. И только тогда заплакала. Беззвучно. Лицо прятала в ладонях. — Я не хочу, чтобы он или она... чтобы ребенок жил в этом хаосе. Без отца. С матерью, которая не знает, кем она вообще является.
Луиза аккуратно коснулась моей руки.
— Знаешь, я не буду говорить тебе, что правильно. Или как надо жить. Это твоя жизнь, твой выбор.
Но если ты так решила — я буду рядом. До и после. Поняла?
Я не ответила. Просто кивнула, всхлипнув.
Что-то внутри стало чуть теплее. Не легче — но теплее. Потому что я не одна.
— Мы найдём хорошую клинику, — тихо сказала Луиза. — И никому говорить не будем, пока ты сама не решишь.
Я снова кивнула.
И впервые за долгое время позволила себе — не быть сильной.
Я никому больше об этом не сказала. Даже тёте Луизе повторила: «не ходи со мной, я сама». Она долго молчала, потом просто оставила на столе бутылку воды, оплату консультации и сказала:
— Позвони, когда закончишь. Или не звони. Как захочешь.
Я ничего не ответила.
На мне были свободные джинсы и растянутая белая футболка. Сегодня было странно жарко, хотя уже конец ноября. Воздух густой, липкий, как будто само небо тяжело дышит.
Я шла в клинику и проверяла карман — паспорт, страховка, деньги. Телефон был выключен.
Холл клиники был слишком светлым. Стерильный запах, белые стены, люди, которые стараются не смотреть друг другу в глаза. Я взяла талончик, села. Колени дрожали так сильно, что сиденье кресла вибрировало. Рядом женщина листала журнал. Другую девушку обнимала мама. Я сидела одна.
Когда высветился мой номер, я почему-то почувствовала себя преступницей.
В кабинете гинеколога было тихо. Женщина средних лет, аккуратный пучок, спокойный взгляд. Ни осуждения, ни жалости. Просто врач.
— Садись. Как тебя зовут?
— Даниэлла.
— Хорошо, Даниэлла. Ты уверена, что хочешь пройти обследование именно по этому поводу?
Я кивнула. Горло было сухим. Она дала мне пластиковый стаканчик — анализ, потом осмотр. Всё по шагам.
Я лежала на холодной кушетке, белый свет лампы бил в глаза, и я смотрела в потолок, считая царапины на плитке, чтобы не думать.
— Я сейчас посмотрю на УЗИ, — сказала она спокойно.
Гель холодный, живот дрогнул. На экране что-то появилось — серое, нечеткое пятно. Я не хотела смотреть, но всё равно смотрела. Потому что это часть меня. Потому что это уже есть.
Врач чуть приблизила датчик.
Сердце. Маленькая точка, едва заметная. Но бьётся.
— Сколько... — я прошептала, сама не понимая, зачем спрашиваю.
Врач бросила взгляд на монитор, потом на меня.
— Семь недель. Чуть больше. Сердцебиение устойчивое.
Семь недель.
Семь.
Моё дыхание сбилось. Всё внутри сжалось до болезненного, колючего комка.
Врач выключила экран.
— Если ты уверена в своём решении, тебе нужно будет подписать согласие. По нашему закону до 12 недель возможно медикаментозное или хирургическое прерывание. Ты ещё в пределах срока. Но я обязана сказать — ты можешь передумать. Никто не будет тебя торопить.
Я молчала. Потому что если заговорю — разорвусь.
— Хорошо, — только и вышло.
Она протянула салфетку, чтобы стереть гель. Я вытерла живот. Ладонью случайно коснулась кожи — и впервые ощутила, что там действительно кто-то. Маленький. Тёплый. Живой.
Грудь сжалась так, что стало трудно дышать.
— Ты хочешь, чтобы кто-то был с тобой? — врач спросила мягко.
— Нет. Я... сама.
Она кивнула. Не спорила.
Когда я вышла из кабинета, мир стал неестественно тихим. Будто все звуки накрыли ватой. Люди двигались, смеялись, разговаривали, но до меня ничего не доходило.
Семь недель.
Я вышла на улицу. Жара ударила в лицо. Ветер шевельнул волосы.
Я села на холодную ступеньку у входа в клинику. Обняла колени.
И только тогда — позволила себе заплакать. Тихо. Без истерики. Просто... пусто.
Как будто Бог, судьба или кто-то наверху действительно играют со мной в злую игру.
Я пошла по узкой улице, асфальт был горячий, солнце било в макушку так, будто только издевалось — как можно, когда внутри так холодно? Голова гудела от мыслей. Всё расплылось: дома, люди, вывески магазинов. Я просто шла. На автомате.
И вдруг — удар. Лёгкий, как касание. Что-то мягкое, маленькое врезалось в меня. Я едва не потеряла равновесие.
— Ой, извините, пожалуйста!
Я опустила глаза — передо мной стояла девочка. Лет пяти. Загорелая кожа, тёмные волосы в двух неидеальных косичках, большие миндалевидные глаза. Она растерялась, будто ожидала, что её отругают.
— Всё нормально, — я выдавила, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Не ушиблась?
Она мотнула головой.
— Где твоя мама?
— Вон, там. — Девочка показала ручкой на рыбный магазин через дорогу. Люди входили и выходили, кто-то спорил с продавцом, окна запотели от пара.
— Ты далеко не уходи, хорошо? Тут машины ездят. Это опасно.
— Хорошо. — Она кивнула серьёзно. И вдруг улыбнулась: — Вы очень красивая. У вас кудряшки, как у моей куклы.
Я почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Почти сломалось.
— Спасибо... — губы дрогнули. Получилась грустная улыбка. — Ты тоже очень красивая.
Она снова кивнула и побежала в сторону магазина, где, наверное, мама покупала рыбу на ужин.
А я осталась стоять. Смотрела ей вслед. Смотрела на эту жизнь — маленькую, свободную, ещё не знающую, что такое боль. Потом медленно поднялась. Сделала вдох. И пошла дальше.
Но уже не такой, как до встречи с ней.
Да пошло всё к чёрту.
Я сама смогу вырастить этого ребёнка.
Я найду работу, буду учиться ночами, жить в дешёвой квартире, экономить, но... я не буду никого убивать внутри себя.
Пусть это будет мой вызов всему миру.
Пусть даже он родится без отца. У него есть дедушка. Есть прадед. А мать — я. Значит, будет жить. И я тоже буду.
Только в Бостон... я уже не вернусь.
Там всё пахнет им.
А теперь я выбираю дышать свободной грудью.