Кодекс избранных

Заснуть я так и не смогла, мысли выли. Да, я не была в отношениях с Дастином. Я не имела на него права, и слава богу. Но Руби не знала. Она не знала ничего. Она думала, мы в начальной стадии отношений. Но эта сука. Столько лет дружбы в канализацию. Надеюсь, Грейс что-то предпримет, потому что я была слишком истощена, чтобы заниматься еще и Руби.

Я включила телевизор и, возможно, включила бы очередную мелодраму. Но свет резко выключился. Что за непруха-то. Чертов Хэллоуин и перепад энергии.

Я включила фонарик на телефоне и, чертыхнувшись, натянула первую попавшуюся футболку, чтобы прикрыть красное белье.

Открыла дверь в коридор и начала спускаться по лестнице.

Отчего-то сердце билось как сумасшедшее. Это не был просто страх темноты. Это было предощущение беды.

На первом этаже фонарик не понадобился. Свет от уличного фонаря проникал в дом, сквозь панорамные окна гостиной, и я могла разглядеть все.

Особенно мужской силуэт в гостиной.

Тошнота подступила к горлу. Мое сердце рухнуло в пятки. Я замерла на лестнице.

Он видит меня?

Ну конечно, блять, он меня видит. Он сидит, кажется, лицом ко мне, только я не могла разглядеть, кто именно это был. Фигура была крупной, темной. Неужели это маньяк, который сначала изнасилует, а потом холодно убьет?! Мозг лихорадочно перебирал сценарии из худших дарк-романов.

Я быстро, но стараясь ступать бесшумно, побежала к кухонному гарнитуру. Если он меня и не видел до этого, то сейчас точно видел. Я быстро открыла ящик и достала самый большой нож из столешницы.

Я замерла, сжимая рукоятку. Адреналин отменил всю мою усталость.

— Я вызвала полицию! — мой голос прозвучал хрипло и дрожаще, но с вызовом.

Силуэт в гостиной медленно, лениво поднялся. Он был высокий. Очень. Он сделал шаг в мою сторону, и в луче уличного фонаря я увидела его лицо.

Дилан.

Его глаза блестели в полумраке, а на губах играла та самая, хищная, злая улыбка. Он не выглядел напуганным. Он выглядел доминирующим.

— Я ждал, пока ты перестанешь играть в прятки, Дани, — его голос был низким, опасным рычанием, которое я узнала бы из тысячи. — А ты меня разочаровала. Нож у тебя в руке не пугает. Мой контроль над тобой гораздо острее.

Я не опустила нож. Рукоять была влажной от пота, но я сжимала ее, как спасательный круг. Его присутствие, его внезапное появление в темноте моего дома, на фоне красного белья и белой футболки, разрушало последние остатки моего разума.

— Я звонила тебе, — мой голос был хриплым шепотом, но в нем звенела обвинительная сталь. — Ты не стал брать трубку.

Дилан сделал еще один шаг, сокращая расстояние, будто нож в моей руке был не угрозой, а приглашением.

— А я ходил к тебе каждую ночь, — его голос был бархатом, пропитанным ядом. — А ты не открывала окно. Думаю, мы квиты.

— Да ни черта мы не квиты, — я мотнула головой. — Я не трахалась с Дастином, а ты поимел Молли СНОВА!

Его глаза вспыхнули. Он хрипло рассмеялся — звук был жестким и горьким.

— Какая же ты у меня идиотка. — Он выдохнул это, но в его тоне не было оскорбления, только собственническое отчаяние. — Не трахал я никого, кроме тебя. Почему такое недоверие?

— Я звонила тебе, — слезы ярости жгли глаза. — Ты должен был быть где угодно, заниматься последствиями своей вспыльчивости, но только не рядом с ней.

— Ты должна мне доверять, — жестко сказал он.

— А ты должен был держать своё слово!

— Я и держал его, черт возьми!

Он подошел ко мне еще ближе. Это было уже не сокращение расстояния, это было вторжение. Я не опустила нож. Лезвие уперлось в твердую плоть его живота, сквозь тонкую ткань его черной футболки.

— Решила зарезать меня? — Прохрипел он, его глаза не отрывались от моих. В них не было страха. Только голод.

— Ты сам подходишь всё ближе и ближе, — я едва могла дышать.

Если бы он хотел, он бы выбил нож из моей руки одним движением. Он был сильнее, быстрее, он знал, как драться. Но он подошел ко мне вплотную. Лезвие немного ушло под его кожу. Немного.

Я тут же отшатнулась, отпрянула от него, как от раскаленного железа. Нож, дрожа, опустился, лезвие было направлено в пол. Я уперлась поясницей в холодную столешницу.

Он не воспользовался моментом, чтобы схватить меня. Он просто стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась всего в нескольких дюймах от меня.

— Так почему же твоя рука дрожит? — Его голос стал низким, глубоким, опаснее любого крика.

Он придвинулся еще ближе. Снова. Теперь я была между ним и столешницей, прижатая к холодному камню. Нож лежал на столешнице. Я была безоружна. Его руки поднялись, чтобы обхватить мое лицо, но он не коснулся меня.

— Любишь меня? — прохрипел он, и этот вопрос был не просьбой, а требованием.

Его глаза, темные и голодные в полумраке, искали в моих глазах не ложь, а признание — и это признание он собирался вырвать из меня силой.

— Ты серьезно сейчас спрашиваешь это? — мой голос был хриплым, полным недоверия и боли.

Он сжал мои щеки одной рукой. Его хватка была сильной, но не причиняла боли, скорее, требовала внимания. Он держал мое лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.

— Скажи, что не любишь, и я уйду, — его голос был низким, обещающим, что он сдержит это слово. И я знала, что сдержит.

Я смотрела в его холодные голубые глаза. Прошлась взглядом по его пирсингу в брови, который блеснул в тусклом свете. Опустила взгляд на его футболку; на ней, прямо над животом, была крошечная, рваная дырочка от ножа.

Затем мой взгляд поднялся к левой стороне его груди. Там, под тонкой черной футболкой, я знала, что татуировка моей даты рождения была выжжена на его коже. Его метка. Его собственнический, безумный, неоспоримый факт.

На глаза навернулись слезы. Он ведь заставляет меня плакать. Он предал меня. Он ушел к Молли. Он напугал меня до смерти. Так почему же я так люблю его?

— Люблю, — выдохнула я, и это было не поражение, а капитуляция перед силой, которую он имел надо мной.

— Не расслышал, кудряшка, — его губы тронула тень улыбки, жестокой и торжествующей. — Громче.

— Я тебя люблю, — сказала я громче, и этот звук наполнил кухню, как разрыв гранаты.

Кажется, на этом его стоп-тормоза были выключены. В глазах вспыхнул голод. Он подхватил меня под попу, отрывая от пола, и усадил на столешницу. Нож лежал рядом, но кто сейчас о нём думал? Нож был не оружием. Он был символом нашей грязной страсти.

Дилан оттянул мои волосы назад, обнажая шею, и впился в мои губы своими. Поцелуй был яростным, требовательным, на грани боли. Его пирсинг в языке царапнул мою нижнюю губу. Я застонала — стон боли и дикого, животного желания. Он целовал меня, как будто пытался вдохнуть свою одержимость прямо в мою душу.

Его руки сжали мои бедра, притягивая меня к себе, а мое красное белье под белой футболкой чувствовалось как подарок, который он не собирался отвергать.

— Ты моя, — прорычал он мне в губы. — И никто не имеет права даже дышать в твою сторону.

Я обнимала его за шею и не собиралась его отпускать. Мои пальцы вцепились в его короткие волосы, как будто я боялась, что он исчезнет в темноте, как мираж. Я его никогда не отпущу.

Когда воздух закончился, мы отпрянули друг от друга. Губы болели, припухшие и влажные от его поцелуя.

Я посмотрела ему прямо в глаза, и вся моя боль, вся моя ярость слились в одно холодное, четкое требование.

— Если я еще раз увижу или услышу, что ты был рядом с Молли, я убью тебя. — Мой голос был тверд. — Так ты останешься навечно моим. Ты понял это?

Его глаза потемнели, в них вспыхнуло дикое восхищение.

— Ты у меня такая опасная, кудряшка, — прорычал он.

— А ты сомневаешься в правдивости моих слов?

— Ни в коем случае, — ответил он, и в его голосе не было и тени лжи. Он принял мой ультиматум.

Он хотел было опуститься передо мной на колени, его руки уже скользили к краю столешницы. Но я тут же остановила его, положив ладони ему на плечи.

— Моя очередь делать тебе приятно, — сказала я, и это было не предложение, а приказ.

Я соскользнула со столешницы, прижимая его к ней. Он замер, позволяя мне взять контроль. Я опустилась на колени прямо на холодный пол.

Он прошелся ладонью по своим волосам, его дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Что ты со мной делаешь, кудряшка, — прохрипел он.

— Я еще никогда не делала этого, — начала я оправдываться, чувствуя, как краснеют щеки.

— Еще бы ты кому-то это делала, — его голос стал низким, ревнивым рычанием. — Свернул бы шею.

— Кому? — я подняла на него глаза.

— Этому человеку, — ответил он, и его взгляд был абсолютно серьезен. — Тебя я убивать не хочу, только если следом и себя.

Мое сердце сжалось от этого безумного, собственнического признания.

Так. Я смотрела порноролики. Как правильно делать минет. И тренировалась на банане. Ну, с богом.

Я решительно опустила его спортивные штаны сразу вместе с боксерами. Передо мной был уже полностью готовый член.

Пирсинг кросовался на его конце, словно украшение на оружии.
Я не стала медлить. Я не стала думать о стыде, о том, что это мой первый раз. Я думала только о том, как стереть Молли из его памяти, как заставить его забыть обо всем, кроме меня.

Я начала водить ладонью по его члену, от начала до самого конца. Медленно, осторожно, нежно. Я изучала его, как незнакомую, но желанную территорию. Ну все. Пора.

Я прильнула к нему губами. Поцеловала во всю его длину — легкий, влажный поцелуй, от которого он напрягся.

— Кудряшка, смотри мне в глаза, — прорычал он, и в его голосе слышалось требование, полное жадного контроля.

Мне было стыдно смотреть ему в глаза, я боялась, что он увидит мое смущение, но я все-таки подняла на него взгляд. И взяла в рот головку, продолжая поглаживать основание, до которого мой рот точно не дойдет. Стала водить головой вверх-вниз, с каждым разом беря всё глубже. Я чувствовала, как его стоны нарастают.

— Прости, кудряшка, — его голос стал грубым и низким, почти звериным.

Он взял мои волосы, заматывая их в свой кулак, и начал давить на затылок. Это было слишком. Кажется, я начала задыхаться от его члена. Он запихнул его почти полностью. Я закашляла, и в моих глазах выступили слезы. Он тут же ослабил хватку, и я смогла отдышаться.

Второй раунд. Теперь я попробовала сама взять как можно глубже, контролируя ритм, чтобы он не задушил меня. Он застонал, откинув голову к стене. Значит, я все делала правильно. Он был на грани.

Когда он убрал мою голову и начал водить своей рукой по члену, я поняла, он на пике. Но я не хотела на лицо. Нет. Я тут же открыла рот, глядя ему прямо в глаза. Контакт. Глаза в глаза. Я хотела, чтобы он видел меня, чтобы он чувствовал, что я контролирую даже этот момент.

Соленая, густая жидкость на моем языке. Интересный вкус. Я проглотила, не отрывая взгляда от его лица, на котором отразилась чистая, необузданная разрядка.

Он тут же, не дав мне опомниться, поднял меня с колен и поцеловал. Долгий, глубокий поцелуй с привкусом нашей грязной тайны.

Я прижалась к нему. Когда поцелуй завершился, я все-таки задала вопрос, который мучил меня, вопрос из девичьих журналов:

— Тебе не противно меня целовать?

Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. Его глаза горели в темноте.

— Этой ночью я поцелую тебя везде, — его голос был полон собственнической решимости. — И даже не смей думать, что мне противно. Ты никогда не будешь мне противна, Даниэлла. Ты – моя. Ты – всё, что есть в моей жизни.

Я не могла не спросить. Молли была тем ядом, который он сам в меня впрыснул.

— Ты говорил такое Молли? — выдохнула я, цепляясь за его плечи.

Его глаза потемнели от мгновенного, горячего гнева. Он не стал врать. Он просто прекратил тему.

— Хватит о ней. Я выбью ее из твоих мыслей, — прорычал он, и в этом обещании было больше угрозы, чем утешения.

Он подхватил меня на руки и понес к двери. Мой разум запаниковал.

— Ты будешь меня бить? — мой голос дрогнул. — И куда ты меня несешь? Гостиная или моя комната точно в другой стороне.

Он остановился прямо на крыльце, рядом с которым стояли тыквы и украшения к Хэллоуину. Он поставил меня на ноги, но сразу прижал к входной двери.

— Бить я тебя буду в другом месте, — его улыбка была волчьей.

— Ты хочешь снова заняться этим в лесу?

— Зачем в лесу?

Он резко стянул с меня футболку. Она упала на мощеный камень. Мои руки машинально прикрыли грудь, но он не дал мне этого сделать. Его взгляд скользнул по красному кружевному белью — символу моего непослушания и моего возвращения. Он зарычал. Это был звук удовлетворения, дикий и первобытный. Да, я сдержала свое обещание.

Без лишних вопросов он опустил мои красные трусики и, пристроившись между моих ног, резко вошел. Я застонала от внезапного вторжения, от его силы, от холода стены за спиной.

Он прижал меня к стене. Мы занимались сексом на крыльце моего дома. На виду у пустой улицы. Если бы кто-то решил заглянуть ко мне в гости, они бы заметили.

Он поднял мою правую ногу, удерживая под коленкой, и вбивался в меня с яростной, собственнической настойчивостью. Каждый толчок был его ответом на Молли, на Дастина, на моего отца.

— Тебя ведь заводит адреналин? — Его дыхание обжигало мою шею.

— А если кто-то приедет? — прошептала я, мои руки вцепились в его плечи.

Второй рукой он сжал моё горло. Не сильно. Не чтобы задушить, но чтобы контролировать.

— Думай о моем члене, а не о ком-то другом, — приказал он. — Ты здесь. Ты со мной. Ты моя.

Его член вошел глубоко, и я поняла, что эта ночь будет не о нежности. Она будет о власти, боли и абсолютной принадлежности.

Дилан усилил ритм, и каждый его толчок отдавался гулким эхом в моем сознании. Страх, адреналин и дикое, неконтролируемое желание смешались в пьянящий коктейль. Его рука на моем горле служила якорем, а его глаза, в которых горела первобытная одержимость, не давали мне отвлечься.

Он прижался лбом к моему виску.

— Ты моя. Ты моя. Ты только моя, — хрипел он, словно заклинание, впечатывая эти слова в мою душу каждым движением бедер.

Я больше не могла говорить. Мои ноги обхватили его поясницу, и я сдалась. Я позволила ему вести, позволив его ярости и ревности стать моим собственным экстазом. Мне было плевать на проезжающие машины или на то, что это крыльцо моего дома. Я была в его мире.

Я застонала, когда он нашел ту самую точку, и притянула его голову к себе для грубого поцелуя. Наши языки сплелись, и я почувствовала металлический привкус его пирсинга, теперь уже знакомый и желанный.

Внезапно Дилан отступил на полшага, но не вышел из меня. Он обхватил мои бедра обеими руками, приподнял меня выше, и в его глазах появилось выражение, которое я видела только на холме, перед самым рассветом. Это была чистая, неистовая разрядка.

Он кончил с низким, животным рыком, который заглушил тишину ночи. Мое тело тут же последовало за ним, сжимаясь вокруг него в глубоком, изнуряющем спазме.

Он тяжело дышал, его лоб прижался к моему плечу. Наконец, он вышел из меня, и я почувствовала холодный воздух на влажной коже. Мои ноги опустились на пол, но я едва могла стоять.

Дилан быстро натянул свои штаны. Он поднял мою футболку и аккуратно накинул на меня. Его пальцы задержались на красном кружеве.

— Ты будешь дрожать от моего имени, — прошептал он, поправляя мои волосы.

Он взял меня за руку и повел обратно в дом. Мы прошли мимо лестницы, мимо гостиной. Он вел меня в кухню, где на столешнице лежал нож, символизирующий наш конфликт.

— Теперь, когда ты прояснила свои чувства, а я прояснил свою власть, — он поднял нож и, небрежно взглянув на него, положил обратно в ящик. — Мы будем говорить. Обо всем.

Он включил свет на кухне. Я инстинктивно прикрыла тело руками, чувствуя себя обнаженной даже в одежде. Я увидела его лицо: глаза все еще были дикими, но в них появилось что-то, похожее на усталость.

— Зачем ты ездил к Молли? — Я задала главный вопрос, не давая ему опомниться.

Дилан остановился у столешницы. В его глазах не было ни удивления, ни вины — только тяжелая, мрачная правда.

— Когда я уехал от тебя, я был на грани, Дани. Я хотел разнести все. Я хотел причинить кому-то боль. Тебе, себе, Дастину... Мне нужно было место, где я мог бы выпустить пар, не разрушая твою жизнь.

Он посмотрел на меня, и его взгляд стал тяжелым.

— Я приехал к ней. Да. Это было старое, безопасное место, где я знал, что получу абсолютную тишину и не взорвусь. Я искал, чем заглушить ярость, когда увидел тебя с Дастином.

— Но она взяла трубку, — прошептала я, и это было самое болезненное обвинение.

— Она была там. Я не спал. Я сидел, пытаясь решить, что мне делать: сдать тебя отцу или сжечь город. Ты позвонила, когда она проходила мимо. Ты услышала ее голос, и это было лучшее, что могло случиться, — его губы тронула злая усмешка.

— Лучшее?

— Твоя ревность доказала мне, что ты — моя. Что ты боишься меня потерять больше, чем отца. И это все, что мне было нужно, чтобы вернуться. Ты сама дала мне ключ. Я не прикоснулся к ней, чтобы причинить тебе боль. Я просто дал тебе причину.

Он шагнул ко мне, его глаза были полны предупреждения и холодного разума. Он протянул руку и коснулся моей щеки.

— Ты веришь мне?

Я не ответила сразу. Его объяснение звучало дико, жестоко, но, черт возьми, оно было в его стиле. В его извращенной логике это была защита нашей связи.

— Если отец узнает о нас, он точно будет против, — сказала я, отводя взгляд. Это была моя главная, неразрешимая проблема.

— Так давай расскажем, — ответил он, и в его голосе не было страха. Только вызов.

Я подняла на него глаза.

— А если он все равно будет против? Он начнет давить. Он начнет войну с твоим отцом, Дилан. Это же огромный скандал!

Он усмехнулся, его глаза горели решимостью, которая заставила мое сердце биться быстрее.

— Дани, ты уже взрослая девочка. Ты уже совершеннолетняя. Ты можешь переехать ко мне. Можем жить вместе в квартире.

Я посмотрела на него. В животе запорхали бабочки. Он хотел жить со мной? Не прятаться в лесу, не встречаться тайно, а жить вместе. Это было обещание целого мира. Мира, свободного от контроля отца. Мира, где я принадлежала только ему.

— Ты серьезно?

— Абсолютно, — его рука скользнула с моей щеки на шею, его большой палец нежно поглаживал кожу. — Я устал делить тебя с этим домом и с его правилами. Если он будет против, мы просто заставим его смириться с фактом. Мы будем жить своей жизнью, а он пусть живет своей.

Я не могла сдержать улыбки, хотя знала, что это безумие.

— Я так тебя люблю, — выдохнула я, и на этот раз в этих словах не было ни боли, ни вызова, только абсолютная, пьянящая капитуляция.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим и глубоким, но на этот раз — обещающим будущее.

— Тогда перестань бояться, кудряшка, — прошептал он в мои губы. — Мы справимся. А теперь пойдем. Я хочу закончить эту ночь так, как она должна была закончиться с самого начала. В постели.

Он взял меня за руку и повел из кухни, прочь от ножа и столешницы, прочь от всех наших страхов и предательств, в темноту лестницы, которая вела в мою комнату.