25.1 Разрушение.
С того дня что-то неумолимо изменилось. Дядя Винс, с каменным лицом, но без лишних вопросов, принес мою сумку. В ней был телефон, который я тут же отключила, и пакет с вещами, которые я купила накануне и оставила дома у Дастина.
Я выпотрошила содержимое пакета. Внутри, словно насмешка, лежал красный комплект кружевного белья — слишком вызывающий, слишком дерзкий. Я запихнула его в дальний ящик комода, как улику преступления.
Мама разрешила уйти на больничный. На неделю.
Папа вернулся. Ему мы преподнесли дозированную, очищенную правду: Дилан, защищая меня от какого-то «негодяя», ввязался в драку с Дастином Гарсиа. Об отношениях с Диланом мы решили не говорить. С отцом у меня были нормальные отношения, правда, его вечное «учеба» бесило, но я знала, что это поправимо. Я просто молчала, потупив взгляд в пол, чтобы не провоцировать его. Мама поддерживала меня, ее рука на моем плече была единственным якорем.
Каждый день я плотно закрывала окно и занавешивала штору, чтобы он не пришел. Чтобы не увидеть его силуэт. Хотя иногда ночью я слышала тихий стук в стекло. Тонкий, настойчивый, словно он требовал открыть. Но я игнорировала его. Я игнорировала его, как будто он был просто плохим сном.
Я не поддерживала связь с Диланом с того самого момента, как трубку взяла Молли. Его предательство было слишком горьким. Я игнорировала сообщения от всех, оставив телефон мертвым грузом в сумке. С Дастином я тоже не общалась. Он стал для меня просто грязным пятном в памяти.
Я снова начала рисовать. Только рисунки были пассивно агрессивными. Небо было черным, холмы — изломанными, а фигуры людей — прикованными цепями. Я рисовала, пытаясь выплеснуть его контроль, и сразу прятала, боясь, что кто-то увидит мою внутреннюю тьму.
Ко мне приходили Грейс, Руби, Рид. От них я узнала, что Дилан тоже не ходит на занятия. Грейс и Руби ничего не понимали, думали, что он просто прогуливает. Но Рид знал. Он помнил, как мы обжимались с Диланом в прошлую пятницу, и видел ярость в глазах своего друга. Но и он, мой старший, спокойный брат, просто приобнял меня и сказал выздоравливать. Он не спрашивал, чтобы я не лгала.
Вивьен желала, чтобы я скорее выздоровела. Я действительно была похожа на больную: бледная, замкнутая, с вечным комком в горле. Только вот болела не голова, а душа. Где-то глубоко в груди, там, где Дилан обещал держать мое сердце, теперь была кровоточащая рана.
Даже Дилан приходил. Это было в среду. Мама сказала, что я сплю, и он ушел. Мама любила Дилана. Она видела, что в нем есть то, что может дать мне силу. Но то, что он делает мне больно, что он заставляет ее дочь плакать над разбитым сердцем, она не могла принять.
На танцы я пока не ходила. Я была изолирована дома, добровольно заперта в своей комнате.
Я не вышла из добровольного заточения и после того, как больничный закончился. И меня это не смущало. Это была моя новая форма бунта: изоляция. Я не могла контролировать Дилана или отца, но я могла контролировать свое пространство.
Танцами я занималась в комнате. Музыку включала тихо, чтобы не привлекать внимания отца, но движения были резкими, агрессивными. Я вытанцовывала ярость, предательство, страх. Селфхармом я старалась больше не заниматься. Вместо того, чтобы рвать волосы, я до крови сбивала пальцы о карандаш, выводя на бумаге черные, изломанные линии.
В вечер пятницы мама постучала ко мне в комнату. Сегодня был Хэллоуин. Этот праздник всегда был для меня возможностью сбежать, стать кем-то другим, спрятаться за маской. Но в этом году маска мне была не нужна. Моя бледность и отрешенность сами были лучшим костюмом.
— Доченька, как самочувствие? — Мама вошла, неся на подносе чай и тарелку с печеньем.
— Нормально, — ответила я, пряча альбом под стопку учебников. — Ты что-то хотела?
Она поставила поднос и присела на край кровати, осторожно, словно боясь нарушить хрупкий покой.
— Мы с папой должны уехать, — тихо сказала она. — Вернемся вечером в воскресенье. Неожиданная поездка по делам компании в Нью-Йорк. Ты сможешь быть одна? Может, подруг позовешь? Или мне лучше остаться?
В ее глазах читалось беспокойство. Она хотела, чтобы я была в безопасности, но в то же время знала, как сильно мы с отцом нуждаемся в пространстве друг от друга.
Я почувствовала резкий прилив адреналина, хотя внешне осталась спокойной. Два дня. Полная свобода. От отца. От его контроля. Идеальный шанс для моей "свободы".
— Нет, конечно, не переживай за меня, — сказала я, улыбаясь так искренне, как могла. — Я позову Грейс и Руби или, может, Вивьен. Мы будем смотреть фильмы. Все будет хорошо.
"Все будет хорошо". Ложь, которая успокаивала ее и освобождала меня.
— Правда? — Мама заметно расслабилась. — Спасибо, милая. Это облегчит мне совесть. Я оставлю тебе наличные и все номера. Веди себя хорошо, Дани. И не открывай окно. На улице холодно.
Она поцеловала меня в лоб и вышла. Дверь закрылась, и я осталась одна.
Я подошла к окну, отодвинула штору и посмотрела в черную, пустую ночь. На холме, который я могла видеть отсюда, ничего не горело. Никакого огня, никакого Дилана. Пока.
Он предал нашу договоренность. Он думал, что загнал меня в угол. Но теперь у меня было сорок восемь часов, чтобы сделать ход, который он не сможет предугадать.
Я достала из дальнего ящика комода красный комплект белья. Улика. Символ моей ошибки и его наказания. Я бросила его на кровать.
Я не собиралась звонить Грейс или Руби. Я не собиралась смотреть фильмы.
У меня было незавершенное дело с Диланом. И у меня было незавершенное дело с Дастином.
План начал формироваться в голове: холодный, расчетливый и жестокий. Если Дилан хотел, чтобы я выбрала его ценой всего, я покажу ему, что такое выбор без любви. Выбор, продиктованный чистой, яростной местью.
Я медленно надела красный комплект кружевного белья. Оно было легким, как вторая кожа, и ощущалось как броня, а не как белье для соблазнения. Это был вызов. Вызов себе, Дилану, и Дастину. Поверх я натянула белое, легкое платье — контраст между невинностью и грехом, между тем, кем я была, и тем, кем я собиралась стать.
На улице было не так холодно, как мама предупреждала. Но мороз был внутри меня. Я должна была поставить все точки над «и» в отношениях с Дастином. Он не должен был меня целовать, но и я не должна была ему отвечать. Оба наломали дров.
Родители уехали. Их машина, черная и внушительная, скрылась за поворотом. Я же вызвала такси, заперла дверь в дом на два оборота, ощущая внезапную, пьянящую свободу.
Я поехала к Дастину. Многоэтажка из стекла и бетона, его личный ледяной дворец. Я поднялась на лифте на его этаж. Позвонила в дверь. Стала ждать ответа.
Открыл Дастин. Он был в одних штанах, а его лицо... выглядело так, словно его переехал грузовик. Разбитая губа, фиолетовый синяк под глазом, ссадины на лбу. Работа Дилана.
Я не смогла сдержать усмешки, горькой и злой.
— Это как будто традиция, что ты меня побитый встречаешь, — процедила я.
— Даниэлла, что ты здесь делаешь? — В его голосе не было радости, только напряжение, смешанное с плохо скрываемым страхом.
— Пригласишь войти?
Он нахмурился, в его глазах промелькнула паника. Он явно о чем-то думал. Но наши напряженные переглядки оборвал тонкий голосок из глубины квартиры:
— Дастин, кто там?
В дверях появилась Руби. Она была в футболке Дастина — огромной, серой, которая едва прикрывала ее бедра. Ее обычно безупречные волосы были растрепаны, а лицо, сначала сонное, исказилось от внезапного ужаса.
Я смотрела на нее. Моя подруга. Та, что еще недавно приходила ко мне в гости, беспокоясь за мое самочувствие.
Она смотрела на меня. На мое белое платье, на мою решимость, на Дастина, стоящего в полумраке.
Всё стало кристально ясно. Она была здесь с ним всю неделю. Пока я думала, что Дастин просто исчез, пока я утопала в вине и предательстве Дилана, моя подруга спала с тем, кто меня накачал наркотиками.
Я шагнула вперед, заставляя Дастина отступить, и вошла в квартиру. Мой взгляд был прикован к Руби. Холодная, черная ненависть заполнила меня.
— Это твой фетиш такой? Трахаться с парнями подруг?
Руби побледнела, на её глаза навернулись слёзы, но я не дала ей и шанса заговорить.
— И не надо мне говорить, что Дастин не мой парень, — его имя я выплюнула, как яд. — Ты же этого не знала, Руби. Ты не знала, что между мной и ним ничего нет, но ты все равно раздвинула перед ним ноги. В его же вонючей футболке, кстати.
Дастин попытался вмешаться:
— Даниэлла, уходи...
— Молчи, Гарсиа, — я повернулась к нему с таким взглядом, что он замер. — Твой шанс оправдаться провален.
Я снова посмотрела на Руби. Ее губы дрожали.
— Зря я не рассказала Грейс про тебя и Джея, — мое дыхание стало тяжелым. — Я жалела тебя. Я жалела чертову змею! Черт, да мы же дружим все с детства, скажи, его член того стоил?!
Руби закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее всхлипы были громкими, но для меня они звучали, как фальшивая мелодия.
— Я пришла сюда не за твоей грёбаной истерикой, — сказала я, поворачиваясь к выходу. — Я пришла, чтобы увидеть, насколько глубоко в грязи вы оба. И вы меня не разочаровали. Хватит рыдать, выглядишь жалко.
Я сделала паузу у двери, снова оглядывая их. Дастин, побитый, стоял в немом ужасе. Руби, плачущая, в его футболке.
Они были доказательством того, что Дилан был прав. Все вокруг меня — лицемеры. Все ищут только выгоду.
— Веселого Хэллоуина, Руби, — тихо сказала я. — Надеюсь, ты будешь помнить эту ночь.
Я вышла из квартиры, и ледяной сквозняк в коридоре не смог остудить жар моего разочарования. Месть Руби принесла лишь мимолетное, горькое удовлетворение, но не заглушила главной боли.
Спускаясь на лифте, я включила телефон. Он ожил, вспыхнул десятками пропущенных сообщений, но я игнорировала их. Пальцы быстро набрали сообщение Грейс:
«Когда вы поссорились с Джеем, Руби переспала с ним»
Я нажала "Отправить". И на этом моя миссия мести была завершена. Из-за Руби я была выжата, как сок. Ее предательство, циничное и глупое, просто подтвердило, насколько грязными могут быть люди. Но оно не стоило моих нервов.
Мои глаза метнулись к мессенджеру, где последняя активность Дилана была указана: Давно.
Я набрала его номер. Долгие, мучительные гудки. Никто не брал. Я позвонила еще раз. И еще. Тишина.
Я хотела обсудить с ним. Мне нужно было понять. Узнать, почему он предал нашу тайну, почему он пошел к Молли. Мне нужно было, чтобы он объяснил, почему он решил, что контролировать меня через боль — это лучший способ. Это было не желание войны; это была отчаянная потребность в ответе, в хоть какой-то правде, которая могла бы остановить мою собственную агонию.
Но он трубку не брал. Мой план провалился. Он не реагировал.
Он не взял трубку. Его молчание было самым жестоким наказанием. Он заставил меня ждать.
Я вышла из лифта на первом этаже. Улица была темной и пустой. Мне некуда было идти, кроме как домой.
Я поймала такси. Уселась на заднее сиденеье и посмотрела в окно. Я была опустошена. У меня не осталось сил ни на гнев, ни на дальнейшие действия. Я не буду его искать.
— Встречусь с Диланом в школе, — прошептала я. Если он будет там.
Я вернулась в свой пустой, холодный дом. Поднялась в свою комнату, сбросила белое платье на пол. Красное белье осталось на мне. Но оно больше не ощущалось как броня. Оно ощущалось как тяжесть.
Я лежала в темноте, глядя в потолок. Я была слишком измотана, чтобы ненавидеть. Осталась только глубокая, ноющая боль. И отчаянная надежда, что в понедельник я найду его, и мы наконец-то закончим эту пытку.