Кодекс избранных

Я медленно выплывала из вязкой, черной тьмы. Мое тело было невероятно тяжелым, а голова пульсировала такой острой болью, что мне показалось, будто мозг пытается пробить череп.

Я открыла глаза. Свет. Я сразу узнала эту комнату. Комната Дилана. Я бывала здесь сто раз в детстве, когда мы играли в подростковые глупости. Темное дерево, тяжелые шторы. И запах... Дилана. Его одеколона, его чистой футболки, которая была на мне.

Я вскочила, сердце бешено забилось. Последствия ударили со всей силы. Тошнота подкатила к горлу. Я метнулась к знакомой двери — это была ванная.

Я опустилась на колени перед унитазом. Рвота была мучительной, желчной. Когда приступ отступил, я умылась ледяной водой.

Зеркало. Я выглядела ужасно: бледная, с помятым лицом и красными глазами. Мои кудряшки были дико растрепаны. На мне была футболка Дилана. Ни юбки, ни лифчика.

Воспоминания накрыли меня волной. Не ясные картинки, а ощущения: громкая музыка, сладкие коктейли, бесконтрольные танцы. Дастин. Поцелуй.

Как я оказалась здесь? Я помнила, что была с Дастином.

Я вышла из ванной. На стуле лежали мои джинсы, которые я когда то здесь оставляла и лонгслив, аккуратно сложенные. Рядом — лифчик и сапожки. Сумки не было.

Дверь открылась. На пороге стоял Дилан. Он был бритый, в черной футболке и спортивных штанах. Его костяшки были сбиты и покрасневшие. Он выглядел напряженным.

— Ты проснулась. Как ты? — Его голос был тихим, нежным.

— Что... что случилось? — Я едва могла говорить.

Он сделал глубокий вдох. Его взгляд был прямым и пронзительным.

— Ты была в клубе с Дастином. Ты была не в себе. Я спрошу прямо. Ты принимала что-то, кроме алкоголя?

Я уставилась на него. Ложь не имела смысла. Мое состояние говорило само за себя. И его сбитые костяшки тоже.

— Да, — прошептала я, опустив голову. — Сначала таблетку для успокоения. А потом... синий порошок.

На лице Дилана промелькнуло ужасное отчаяние, смешанное с мрачным удовлетворением .Видимо, он догадывался.

— Дастин... — Его голос был низким рычанием. — Он дал тебе это?

Я кивнула. Стыд сжигал меня. Я подвела его.

— Он... он напичкал тебя дерьмом, вывел в клуб, чтобы пользоваться твоим состоянием. — Он сжал кулаки, заставив костяшки побелеть. — Я нашел тебя. И привез сюда. Твоя мама думает, что ты просто уснула у нас.

Я почувствовала прилив благодарности и ужаса.

— Я так сильно... мне очень жаль, Дилан. Я облажалась.

— Нет, — отрезал он, подходя и обнимая меня. Его руки были крепкими, спасательными. — Ты сломалась под давлением. И Дастин воспользовался этим.

Он отстранился. Протянул мне стакан воды и баночку с витаминами.

— Пей. Ешь. Ничего не говори. Забудь эту ночь. Я позабочусь о последствиях. Всех последствиях.

Я не брошусь под поезд. Он — мой спаситель, а не палач. Но цена этого спасения будет очень высока.

Я держала стакан, но не могла оторвать взгляд от его лица. Его слова о Дастине и моей поломке достигли цели. Я была виновата, но он брал вину на себя.

Я взяла витамин В, пытаясь унять дрожь.
Он стоял рядом со мной, ожидая, пока я выпью.

И тут он произнес это. Не спросил. А констатировал факт, который резал его самого.

— Он поцеловал тебя.

Я замерла с водой у губ. Воспоминания о клубе были мутным пятном. Я помнила поцелуй, но человек в нем был безымянным.
Я опустила стакан.

— Я не помню, — честно ответила я. — Я помню поцелуй... но не помню, кто это был. Я была... слишком далеко.

Его глаза, светлые и пронзительные, смотрели в мои. Он искал в них правду.

— Ты обвивала его шею, Дани. Ты прижималась к нему. Я видел.

В его голосе не было ярости, только горящая боль. Он видел. Он видел меня, моя собственность, в объятиях другого.

— Дилан, — я протянула к нему руку. — Я была под этим дерьмом. Я ничего не контролировала.

— Ты хотела его, — жестко сказал он. — Ты использовала его таблетки. Ты пошла к нему.

— Я хотела тишины от отца! Я хотела концентрации! Я не хотела...

— Ты хотела наказания! — Его голос сорвался. — Ты хотела уничтожить то прекрасное, что было между нами на холме!

Он резко отвернулся, сжав волосы на затылке.

— Оставайся здесь. Пока не поймешь все последствия. Я должен уехать. Иначе... я не отвечаю за себя.

Я протянула к нему руку, когда он отвернулся.

— Дилан, прости...

Он не обернулся. Дверь перед моим носом захлопнулась. Резко и окончательно.

Я осталась стоять одна. В его пустой, стильной комнате. В его футболке. Раздавленная его болью и собственной виной.

Что я наделала?

Чертова наркота. Чертова слабость. Я поставила под удар нашу связь, его доверие, и самое страшное — мою память. Я не могла отрицать то, что он видел. Я не могла опровергнуть его боль.

Отходняк и нервное потрясение достигли пика. Я почувствовала, как начинается истерика. Я схватила себя за кудряшки и резко дернула.

Боль. Острая. Я вырвала прядь волос.

— Черт! — Я застонала. — Ненавижу!

Я упала на кровать. Голова кружилась. Вина сжигала меня.Дастину наверное досталось. Я потеряла контроль над своим телом. Я потеряла Дилана — его признание сменилось отвращением.

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, которая пахла им. Я всхлипнула.

Нет! Я не позволю этому так закончиться.

Я должна вспомнить. Я должна знать, что я сделала. Полная тьма была единственной защитой, но теперь это главное обвинение.

Я подняла голову. Надо было вытащить из своей памяти хотя бы один четкий образ — подтверждение или опровержение его слов.

Я поднялась с кровати, пошатываясь. Телефон. Я метнулась к своим вещам, но тут же вспомнила: мой телефон был в сумке, а сумка... осталась в квартире Дастина. Или в его машине.
Я была отрезана. Без связи. Без памяти.

Мои метания прервал тихий стук в дверь. Я оторвалась от подушки.

— Да, — хрипло отозвалась я.

Дверь открылась, и вошла Тетя Элен — мама Дилана. Она была мягкая, добрая, и пахла домашним уютом.

— Дани, дорогая, — её голос был нежным, полным материнской заботы. — Выпей супчик. Ты должна поесть.

На глаза навернулись слезы. Её доброта была слишком ошеломляющей после ночного кошмара и холода Дилана. Я молча взяла тарелку. Горячий куриный суп обожествлял мой сведенный желудок.

После того как я выпила почти всю порцию, она взяла меня за руку.

— Ты выглядишь немного лучше. — Она улыбнулась грустно. — Скажи мне, вы с Диланом в отношениях?

Я потупила взгляд. Я не могла же сказать ей, что у нас с её сыном договор на секс, переплетенный контролем, ревностью и тайными посиделками на холме.

— Он мне нравится, очень сильно, — тихо сказала я. — Но я его сильно обидела.

Тетя Элен мягко сжала мою руку.

— Всё всегда можно исправить, дорогая. Главное, чтобы было желание у обоих. Дилан... он очень сложный мальчик. Но ты ему небезразлична. Он никогда никого не защищал так, как тебя сегодня.

Её слова стали бальзамом. Он защитил меня. Своей ложью родителям. Своей яростью против Дастина.

— Он хороший. — Я всхлипнула. — Просто... слишком гордый.

— Ты тоже, — улыбнулась Элен, поднимаясь. — Отдохни. А мы поговорим позже. Твоя мама думает, что ты спишь, и всё хорошо.

После супа и ласковых слов Элен, я почувствовала, что голова немного прояснилась. Тошнота отступила, оставив после себя лишь глубокую, изматывающую слабость. Я полежала еще час, впитывая покой этой комнаты.

Стыд и необходимость действовать выгнали меня из постели. Я не могла прятаться весь день. Я надела свой лонгслив и джинсы, которые он аккуратно сложил, и вышла из комнаты.

Я медленно спустилась по знакомой лестнице. Дом был огромным и тихим. Я почувствовала запах свежесваренного кофе и услышала тихие голоса из гостиной.

В дверях гостиной стоял Дядя Винс — отец Дилана и лучший друг моего папы, Хантера. Он был высокий, крепкий, с проницательными, серыми глазами.

Он заметил меня. Его лицо не выражало гнева, но было серьезным и недовольным.

— Вот и наша блудная дочь, — сказал он, его голос был ровным, но каждое слово отдавалось в моей голове тяжелым камнем.

Я опустила голову.

— Здравствуйте, дядя Винс. Мне очень жаль.

— Мне тоже, Дани. Садись. Поговорим.

Я осторожно села в мягкое кресло. Элен появилась с кухни и молча поставила передо мной стакан апельсинового сока. Её нежное сочувствие было единственным, что удерживало меня от слез.

Винс сел напротив, скрестив руки. Он смотрел на меня так, как смотрел на нерешенное уравнение.

— Твоя мать успокоена. Она верит Элен. Но твой отец... он будет здесь завтра. И он не поверит никому.

Он наклонился вперед.

— Дилан заплатил высокую цену, чтобы вытащить тебя из той ночи. Он ввязался в драку с Дастином Гарсиа, сыном одного из самых влиятельных людей в городе. Ты понимаешь, что сейчас происходит?

Я сглотнула.

— Он защищал меня.

— Он защищал то, что считает своим. И он будет мстить. — Винс посмотрел на меня внимательно. — Дани, я знаю, что ты умная девочка. Алкоголь и клуб — это результат давления. Но ты втянула Дилана в очень грязную игру. Я должен знать: твои чувства к нему — это игра, побег от Хантера, или что-то настоящее?

— Я... Я не знаю, дядя Винс, — призналась я, опустив взгляд на свои сжатые в замок руки. Я не могла солгать ему, но и сказать всю правду о сделке, страсти и таблетках — тоже. — Это началось как игра, да. Как способ сбежать от его... от папиного контроля. Я хотела его. Я всегда его хотела.

Я подняла глаза, чтобы доказать свою искренность.

— Но теперь это не просто побег. После того, как он защитил меня, после того, как он сказал... — Я замолчала, вспомнив его "Ты красивее этого восхода" на холме. — Это стало чем-то очень сильным. Я действительно чувствую к нему то, чего никогда не чувствовала ни к кому. Это не просто прихоть или бунт. Но это очень... очень сложно.

Винс кивнул. Его суровый взгляд смягчился на мгновение. Он понял.

— Сложно, — повторил он. — Хорошо. Если это настоящее, то мы должны его защитить. А ты должна осознать, что твой "побег" только что обернулся дракой с Дастином Гарсиа, сыном одного из самых влиятельных людей в городе. Дилан не думает о последствиях, когда защищает тебя.

Я сжала губы, чувствуя, как виноватый стыд обжигает меня.

— Я не хотела...

— Я знаю, — перебил он. — Но ты уже в игре. Теперь ты должна играть правильно. Хантер приедет завтра, и он не будет спрашивать. Он будет требовать. И тебе нужно решить, что ты будешь говорить ему о Дилане.

Он поднялся.

— А теперь самое главное. Твоя сумка с телефоном и документами осталась в квартире Дастина, верно?

— Да, — ответила я.

— Дилан уехал разбираться с последствиями. Он не вернется до вечера, чтобы остыть. Тебе нужно переодеться и поговорить со своей матерью, чтобы подготовить почву для приезда Хантера. И нам нужен этот телефон.

Я вскочила.

— Я поеду сама.

— Нет. — Винс резко оборвал меня. — Ты не в том состоянии. И там может быть опасно. Ты остаешься здесь. Элен позаботится о связи с твоей мамой. А я... я займусь сумкой.

Он посмотрел на меня напоследок с неодобрением, смешанным с невольной симпатией.

— Ты сильная девочка, Дани. Больше так не напивайся. Слышишь? Иначе Дилан потеряет рассудок.

Он вышел. Я осталась сидеть, пораженная масштабом катастрофы. Дилан потеряет рассудок. И я — буду причиной. Я должна взять себя в руки. Ради него.

Я сжимала в пальцах вишню, выковыривая косточки острым ножом. Виноградные, насыщенно-красные пятна оставались на светлой столешнице, но Элен не ругалась. Она лишь улыбалась, ее доброта, казалось, была единственным источником тепла в этом огромном, холодном доме.

— Я вижу, что ты как в воду опущенная, — тихо сказала она, выравнивая тесто для пирога. Ее голос был полон того самого нежного сочувствия, которое пугало меня своей незаслуженностью.

— Я бы хотела позвонить Дилану, но телефона нет, — прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Так можешь позвонить с моего.

— Спасибо большое.

Она протянула мне свой мобильный. Я вышла из кухни, спасаясь от запаха ванили и уюта, и села на диван в гостиной. Быстро нашла в контактах абонент с лаконичной подписью: «Сын».

Сердце колотилось так сильно, что я боялась уронить телефон. Наконец, я нажала. Долгие, мучительные гудки.

Трубку взяли.

— Алло.

Тонкий, до боли знакомый женский голосок. Молли.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной. Голос Дилана в ее телефоне, в его доме, в его жизни... Я не была готова к этому.

— Это Даниэлла, — мой голос был хриплым, как старая скрипка. Я заставила себя быть вежливой, чтобы не выдать всей своей паники. — Можешь передать трубку Дилану?

— О, Даниэлла, привет, — в ее голосе не было враждебности, только легкая, обезоруживающая небрежность. — Он сейчас занят, ему что-то передать?

Занят. Это слово кольнуло меня острым лезвием. Я думала, он «занят последствиями» моего падения: устраняет проблемы с Винсом, разбирается с Гарсиа, мстит Дастину. Но он занят Молли. Своей бывшей девушкой. Той, которую он бросил ради нашей игры.

— Не нужно, — отрезала я.

Мой голос был сухим, окончательным. В голове завертелся вихрь ядовитых вопросов: Он ее целовал? Они уже занялись сексом? Это он мне мстит за Дастина? Так быстро?

Я почувствовала, как моя вина, которая еще минуту назад давила на меня, сменилась острой, разъедающей ревностью. Он ушел, чтобы «остыть», но не к друзьям. Он ушел к ней. Это так низко, так предсказуемо для человека, который считает меня своей собственностью, а потом наказывает, возвращаясь к прошлому.

Забив на все — на пирог Элен, на грядущий приезд отца, на то, что Винс сейчас едет за моей чертовой сумкой, — я отдала телефон Элен, которая вышла из кухни, заметив мое изменившееся лицо.

— Я пойду домой, — сказала я, даже не дожидаясь ответа.

— Дани, дорогая, ты не можешь... — Тетя Элен попыталась остановить меня, но я была быстрее.

Я выскользнула из дома Винса и Элен. Выбежала на улицу.

Свежий осенний воздух ударил в лицо, но не остудил мой гнев.

Сама виновата. Да. Но сразу бежать к бывшей. Это было не просто низко. Это было его оружие. Удар, который он нанес, чтобы я почувствовала такую же боль, которую почувствовал он, увидев меня в объятиях Дастина.

Я была на грани, но ярость придала мне сил. Он думает, что может оставить меня запертой в его доме, пока сам использует Молли, чтобы наказать меня?

Я остановлю этот его спектакль. Прямо сейчас.

Ярость, которая гнала меня по лесу, быстро иссякла, сменившись леденящей, острой пустотой. Я шла домой, спотыкаясь на ровном месте. Молли. Занята. Он не стал ждать, пока я приду в себя. Он не стал спрашивать, что я чувствую. Он просто взял свое — свое право мстить — и воспользовался тем, что я была беззащитна, привязана к его дому и его лжи.

К моменту, когда я добралась до своего дома, я была вымотана. Дверь открыла мама. Она стояла в проеме, такая маленькая и хрупкая. Ее черные волосы были идеально уложены, но в глазах читалась нервозность, которую она тщетно пыталась скрыть за улыбкой.

— Даниэлла! Ты же должна была еще спать у Элен! Я только что звонила... — начала она, но тут же осеклась, увидев мое лицо.

Мои глаза были опухшими и красными, следы от слез и рвоты еще, наверное, остались на коже. Я выглядела, как выброшенный на берег мусор.

Мама отступила, пропуская меня.

— Боже мой, что случилось? Ты выглядишь ужасно. Дилан? Что он сделал?

Я вошла в гостиную и рухнула на диван. В этот момент мне было плевать на всех. Мне было всего восемнадцать. И мое сердце, которое только-только начало биться в другом ритме, Дилановом ритме, было разорвано.

Мне так больно. Больнее, чем от отходняка, больнее, чем от его пощечины правдой. Это такая жалкая, тупая, подростковая боль. Я ненавижу себя за то, что плачу по парню, который видел во мне только трофей, только собственность, которую можно наказать за неверность. На холме, когда он смотрел на меня, я верила. Верила, что я что-то значу. Что я лучше восхода. Но стоило мне оступиться, и он тут же вернулся к старому, к безопасному, к Молли. К той, которая, наверное, никогда не предаст его. Он просто бросил меня. Как будто наша связь, наш секрет, наша боль — ничего не стоили. Черт с ним. Черт с его контролем. Черт с нашей сделкой.

Я подняла голову и посмотрела на маму. Ее глаза были полны непонимания и ужаса. Мне вдруг захотелось кричать, чтобы разрушить эту идеальную, душную тишину, которую годами навязывал нам отец.

— Ты интересовалась, кто у меня появился? С кем я провожу всё своё свободное время, пока вы с папой делаете вид, что мой бунт — это просто плохой характер? — Мой голос дрожал, и я чувствовала, как слезы снова наворачиваются на глаза. — Ты интересовалась, почему я так хочу сбежать из дома, почему игнорирую все ваши советы, чтобы заглушить его?

Я сделала глубокий вдох, чтобы набраться смелости, и выпустила правду, которая должна была сжечь все мосты.

— Это Дилан Вронский. Мы не просто друзья, мама.

Мама побледнела. Она медленно села рядом со мной, ожидая худшего.

Я больше не могла сдерживаться. Горячий поток слез хлынул из глаз.

— Мы с ним спали, — всхлипнула я. — Мы спали с ним весь этот месяц.

Это была не вся правда о договоре и контроле. Но этого было достаточно, чтобы сломать стену притворства.

Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ее дыхание прервалось. Но вместо крика, который я ожидала, она сделала нечто неожиданное. Она притянула меня к себе. Крепко. Как будто хотела собрать мои разлетевшиеся на кусочки остатки.

— О, моя девочка, — прошептала она, прижимая мою голову к своему плечу. Ее мягкий халат пах духами и чем-то неуловимо домашним. — Ты совсем запуталась, да?

Я уткнулась лицом в ее плечо и разрыдалась, как маленький ребенок, потерявший игрушку.

— Он... он меня наказывает! Он... он вернулся к Молли! Он... — Я не могла закончить фразу.

— Тише, милая, тише, — шептала мама, гладя меня по волосам. — Я понимаю. Это больно. Первая любовь всегда такая. Но Дилан... Вронские... Это не просто...

Она не стала читать мне нотацию. Не стала говорить о приличиях или о Хантере. Она просто держала меня, давая мне выплакать всю боль, весь стыд, всю обиду, которые накопились во мне с той чертовой ночи.

Впервые за много лет я почувствовала себя не пешкой в чужой игре, не проблемой, а просто ее дочерью. И эта простая, тихая, материнская нежность заставила меня плакать еще сильнее, заставляя вину за мою ложь и одержимость жгучим комом осесть в груди.