Кодекс избранных

В его квартиру мы ввалились, страстно целуясь. Поцелуй, начатый в машине, теперь был безумным, голодным требованием. Дилан захлопнул дверь ногой, не прерывая контакта, и поднял меня на руки.

Я обхватила его талию ногами, бросив сумку на пол. Мне было плевать на контроль, на гнев, на Дастина и на Весту. Осталось только жгучее, животное желание доказать, кто чей.

Он понёс нас в комнату. В его темную, холодную комнату. И повалил меня на кровать. Я не успела даже отпустить его шею, как он навис надо мной, его горячее дыхание обжигало мою кожу.

В его глазах не было нежности. Только власть и потребность. Он утверждал свои права. И я молчаливо сдавалась, потому что в этот момент, в этом безумии, я чувствовала себя самой живой.

Он начал растягивать мою блузку, и расстегнул её. Но я среагировала — это был мой бунт, моя минута контроля. Я резко перевернула нас. Садясь на него сверху, я оседлала его бедра.

Я начала расстегивать его рубашку, мои пальцы дрожали от предвкушения. Прошлась кончиками пальцев по его жестким татуировкам. Под сердцем была татуировка даты: 14.10.

— Что за дата? — Мой голос был сдавлен и хриплым.

— Твоё день рождения, кудряшка. — В его глазах вспыхнул опасный огонек.

— Позволь сегодня мне быть сверху, — прошептала я, пытаясь дотянуться до его губ.

— Нет, — Его ответ был мгновенным, абсолютным и не терпящим возражений.

Он резко перевернул меня обратно на спину, и я впечаталась в матрас. Он стянул с меня блузку и бросил её куда-то. На мне остался белый кружевной лифчик.

Он стянул лямку и опустил его. Его губы нахлынули, он прикусывал мой сосок, втягивая его в себя, как будто хотел наказать меня за мою дерзость. По телу прокатилась волнующая боль.

Его рот жадно скользил по моей коже, оставляя влажные, жгучие дорожки. Он нашел мою шею и оставил там глубокий, властный засос, метку, которая не сойдет до конца недели. Это было не требование любви, а подтверждение права собственности.

Дилан оторвался от меня, его глаза потемнели до цвета штормового неба. Он резко стащил с меня юбку, нижнее бельё и мои ненавистные гольфы.

Я была обнажена под его хищным взглядом. Моё тело дрожало в предвкушении.

— Ты хотела боли, кудряшка? Ты её получишь.

Он поднял меня, перекинул через бедро и поставил на четвереньки. Я уперлась ладонями в жесткий матрас. Вид моего изгиба, моей уязвимости в этой позе, взбесил его.

Он замахнулся и шлёпнул меня ладонью — громкий, обжигающий звук разорвал тишину комнаты. Я ахнула, моё тело дёрнулось от неожиданности.

— Чтобы запомнила, кто диктует правила! — Он шлёпнул снова, сильнее, покраснение мгновенно расплылось по моей ягодице.

Слезы жгли глаза, но это была боль, которую я заслужила за свою непокорность. Боль вышибла из меня все мысли об экзамене и Гарварде.

Он схватил меня за бедра — за те самые, синяки которые только начинали сходить. Его горячий член уперся в меня. Я чувствовала твердость его пирсинга — металлическое кольцо было обещанием.

Дилан резко, глубоко вбился в меня. Я вскрикнула, звук заглушило моё лицо, уткнувшееся в подушку. Влажный, проникающий звук наших тел был единственной реальностью.

Он не давал мне времени на привыкание. Он вбивался в меня сильными, мощными толчками, его пирсинг вколачивался в ту самую, запретную точку внутри. Каждый удар был болезненным и невыносимо приятным.

— Ты моя, Дани! Только моя! — рычал он мне на ухо.

Он схватил мои ягодицы пальцами и оставил на них горячий след от пальцев, сжимая их до боли, пока вбивался в бешеном ритме. Я задыхалась от оргазма, который накатывал волнами, жестокий, подавляющий.

Он кончил в меня, тяжело выдохнув моё имя. Он остался внутри, его тело давило на моё, тяжелое и властное.

Я лежала, дрожа, чувствуя пульсацию внутри и жар его тела на себе. Он победил. И я ненавидела себя за то, что хотела этой победы.

Через несколько минут, полных лишь тяжелого, сбивчивого дыхания, Дилан медленно выскользнул из меня и перевернул меня на спину. Его глаза горели влажно и жарко.

— Это не конец, — прошептал он, и его слова были приговором. — Ты еще не насытилась.

— А ты? — прохрипела я, чувствуя, как жгут мои губы и пульсируют бёдра.

— Никогда.

Он перевернулся, нависая надо мной, и снова впился в мои губы — но этот поцелуй был другим. Нежнее, отчаяннее. Он целовал меня так, будто пытался впитать в себя моё согласие, мою свободу и мой бунт.

Он снова начал своё путешествие по моему телу, целуя каждый оставленный им синяк и засос, как будто извиняясь телом за жестокость слов. Его руки сжимали мои бедра, подтягивая меня к себе, заставляя чувствовать его желание.

Мы катались по кровати, переплетаясь конечностями, обмениваясь стонами и жадными поцелуями.

В этот момент, из прихожей, сквозь грохот крови в моих ушах, донесся звонок моего телефона.

Ринг-ринг.

Я вздрогнула, но Дилан не обратил внимания. Он усилил хватку, приподнял мою ногу и снова глубоко вошел в меня.

— Забудь об этом, — прорычал он, и его голос был резким, глухим. Он начал двигаться, медленно, тягуче, протягивая удовольствие.

Ринг-ринг. Телефон не умолкал.

Мне было фиолетово. Мне было плевать, кто звонит — мама, отец, Руби или даже чертов мистер Хадсон. В этот момент существовал только Дилан, его тепло и его власть.

Я обхватила его шею и притянула его ближе, отвечая на его движения. Я отдала ему всё, что оставалось от моей самостоятельности, пытаясь насытиться им до такой степени, чтобы забыть о своей мечте.

Я застонала, когда его пирсинг снова нашел свою цель. Всё было дозволено. Никаких правил. Никакой этики. Только мы.

Звонок прекратился. Тишина вернулась, но она была заполнена лишь нашими стонами и биением наших сердец. Мы продолжали, пока напряжение снова не взорвалось, оставив нас опустошенными, потеющими и переплетенными на смятой простыне.

После того как мы немного отдышались, Дилан поднял меня на руки.

— Идем. Ты вся липкая, — прошептал он, и это прозвучало удивительно заботливо.

Мы пошли и приняли вместе душ. Дилан мыл меня старательно, его руки нежно водили по моей коже, смывая пот и запретные эмоции. Он был похож на того Дилана, который лечил моё колено — собственника, который бережно относится к своей собственности.

— Какой ты милашка, — выдохнула я, не сдержавшись.

Я поцеловала его. Нежно. Благодарно.

Но он подумал о другом. Мой нежный поцелуй был для него сигналом. Он прижал меня к холодной плитке, и мы повторили наш секс, только в душе.

Пришлось снова принимать душ. На этот раз молча, только с редкими, глубокими взглядами, полными удовлетворения и молчаливого согласия. Про звонок я благополучно забыла.

Не спеша оделись. Я натянула свою помятую юбку и рубашку, которые теперь пахли Диланом. Вышли из его квартиры. Он предлагал заказать еду, но я отмахнулась. Голод был заглушен чем-то гораздо более важным.

Только в машине, когда мы отъехали, я увидела на приборной панели время. Восемь вечера.

Уроки закончились в четыре. Четыре часа прошло.

Черт.
Я резко достала телефон из сумки. Экран засветился от пропущенных звонков. Множество пропущенных от папы и мамы.

Иглы паники пронзили меня. Четыре часа. Я была потеряна для них. Я подставила Дилана. Но самое главное, я подставила себя. Я знала, что ждет меня дома. Контроль. И объяснения.

Отбросив тяжесть на душе от предстоящих выяснений отношений на задний план, я повернулась к Дилану и заулыбалась. Мне нужно было зацепиться за что-то хорошее, за что-то настоящее.

— У тебя всё хорошо? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно.

Он нахмурился, бросив на меня быстрый взгляд.

— Теперь да.

— Ты у меня такой сладкий, — я протянула слово. — Когда успел набить татуировку моей даты рождения?

Я потрепала его по щеке. Этот нежный, почти материнский жест был провокацией, но он принял его.

— Летом, — ответил он, сосредоточившись на дороге.

— Почему я не видела её в первый раз? — Я приложила палец к губам, вспоминая нашу первую ночь.

Дилан усмехнулся, его край губы приподнялся.

— Может потому что было темно и тебе было не до этого?

— И то верно, — я засмеялась, и это был искренний смех, хоть и нервный.

Я взяла его руку, лежащую на центральной консоли, и крепко сжала. Татуировка. 14.10. Он сделал это летом, когда мы были просто друзьями. Это было знаком нежности, который он скрывал под маской грубости.

Это не отменяло его власти и жестокости, но делало их особенными. Наша связь была обоюдным безумием, начавшимся давно.

— Можешь не довозить меня до самого дома, — попросила я. — Думаю, у папы будут вопросы.

— Ладно, — Дилан кивнул, притормаживая в начале леса, там, где начиналась тенистая тропинка среди деревьев.

Я наклонилась и чмокнула Дилана в губы. Он углубил поцелуй — короткий, собственнический, прощальный.

— Могу ли я прийти к тебе ночью? — спросил он, его голос был низким и обещающим.

Я прикусила губу, чувствуя волну удовольствия от его настойчивости.

— Тебе нужно разрешение? — Я оставила вопрос висеть в воздухе как вызов.

И выпрыгнула из машины.

Он выглянул из окна, и его глаза резко сузились.

— Поправь юбку, — приказал он. — Твои белые трусики хоть и соблазнительные, но у твоего папы будут вопросы.

Я покраснела, быстро поправила юбку, которая после всех наших акробатических номеров явно сидела не по уставу.

— Поки чмоки, — бросила я, не оборачиваясь, и направилась через тропинку среди деревьев домой.

Улыбка не сползала с моего лица до самого дома. Я была помята, измотана, вся в засосах, но с чувством выполненного долга. Я утвердила свои права, отомстила и была желанна.
Пока я не открыла дверь.

Я вошла в освещенную прихожую и увидела разъяренного отца и грустную маму. Они сидели в гостиной.

Папа поднялся. Его обычно строгое, но спокойное лицо было перекошено от гнева.

— Где ты была, Даниэлла?! — Его голос был тихим, но угрожающим, как раскат грома. — Четыре часа! Ты знаешь, что мы переживали?!

Мама смотрела на меня с опустошенным выражением, её глаза наполнялись слезами. Жизнь возвращалась к контролю и правилам. И за это мне придется заплатить.

— Я... — Я попыталась начать с объяснения, но он перебил меня резким жестом.

— Молчать. Ты наказана. Месяц. Кроме школы и танцев ты нигде не появляешься. Никаких друзей. Никаких поездок. Никаких вечеринок.

— Месяц?! Пап, это нечестно! Я не сделала ничего криминального! — Возмущение захлестнуло меня, заглушая страх.

— Нечестно?! — Его голос взорвался. — Ты не отвечаешь на звонки четыре часа! В этом городе исчезают люди, Даниэлла! Я до смерти напуган! И ты приходишь с этим видом, — он резко указал на мою помятую одежду и, видимо, засосы, которые я не успела замаскировать, — и говоришь, что это нечестно?!

Мама осторожно прикоснулась к его руке.

— Дорогой, может, не месяц? Скоро же Хэллоуин, вечеринка...

— Никаких вечеринок, Ванесса, — Папа отдернул руку и посмотрел на маму с такой сталью, что она осела на диван. — Это не обсуждается. Карантин. Я не могу контролировать тебя вне этого дома, но я могу контролировать твой выход из него.

Он повернулся ко мне, его глаза были холодными и окончательными.

— Ты сидишь дома. Телефон остается у меня на ночь. И ещё раз я увижу, что ты проводишь время с этим парнем... — Он не закончил, но угроза повисла в воздухе.

Я задыхалась от возмущения и несправедливости. Месяц! Я пропущу вечеринку в честь Хэллоуина, главную тусовку года. Я потеряю связь со всеми, включая Дастина и Дилана.

— Я поняла. — Я выдавила это слово сквозь сжатые зубы и, не глядя на родителей, бросилась в свою комнату.

Захлопнув дверь, я рухнула на пол. Паническая атака накрыла меня ледяной волной. Я задыхалась, воздуха не хватало. Контроль. Я только что вырвалась из-под контроля Дилана, чтобы попасть под диктатуру отца.

Я закашлялась, глотая слезы и всхлипы. От бессилия и ярости я начала бить свою ногу — ту самую, которая только что была объектом нежности и грубости Дилана — кулаком. Удар. Еще удар.

Боль была единственным, что возвращало меня в реальность. Я была слаба. Я потеряла свой шанс на бунт. И теперь я была заперта.

Пока папа не вспомнил про ноутбук, я быстро села за стол. Руки дрожали, но мозг работал с лихорадочной ясностью.

Я должна отлично учиться и свалить с этого города. Надежда только на университет. Я докажу ему. Я отомщу ему. Ненавижу его. Как мама могла его полюбить?!

Я быстро зашла в соцсеть через ноутбук.

Сообщение Дилану.

«Отец забрал телефон, не пиши ничего. Я под домашним арестом на месяц».

Я не стала ждать ответа.

Написала Дастину.

«Таблетки нужны сегодня. Я под домашним арестом, но смогу спуститься. Сможешь к 12 подойти? Прошу. Они мне нужны».

Я сглотнула, глядя на экран. Я использовала Дастина. Но выбора не было. Если я провалю эссе, я проиграю навсегда.

Прочитано.

«Хорошо».

Краткий ответ. Надежный.

Я закрыла ноутбук. Спрятала его под стопку учебников. Я заперта, но не сломлена. Месяц карантина. Значит, я буду учиться как сумасшедшая. А таблетки... таблетки — это средство, а не цель.

Я вырвусь отсюда. Любой ценой.