Кодекс избранных

Не знаю, через сколько проснулась, но на улице точно было темно, и из-за двери не доносилось звуков. Я лежала на спине, и одна нога была в руке Дилана.

Шок пронзил меня. Когда он успел пролезть в мою комнату? Как? Неужели ему не хватило сегодняшних моих унижений? Добить хочет?

Я была в майке, но штанов на мне не было. Я оставалась в той же одежде, что и вышла из его машины. И о, чёрт.

Что он делал?

Он медленно, трепетно водил губами по моему бедру, покрытому темными синяками. Теми самыми, которые он оставил. Это было неузнаваемо для того зверя, который только что пригвоздил меня к машине.

Я сощурила глаза. Он думал, что я сплю. Его лицо было напряжено, но в глазах читалось что-то невероятно хрупкое и печальное.

— Что это ты делаешь? — Мой голос был хриплым от сна и неожиданности.

Он отстранил свои губы от моего бедра так резко, будто я его обожгла.

— Прости меня.

Тишина. Это было громче любого крика.

— О боже, сам Дилан извиняется, — я усмехнулась, но в голосе звенела боль. — За что именно ты просишь прощения? Что играешь на моих чувствах и нервах? Или, может, за твою жестокость ко мне? И я не про физическую жестокость.

Я имела в виду его эмоциональные качели, его власть, его насмешки перед друзьями.

Он молчал. Продолжал гипнотизировать меня глазами, в которых смешивались вина и привычная надменность. Его рука, которая держала мою лодыжку, ослабила хватку, но не отпустила.

— Я хочу объяснить тебе, — прошептал он, и его голос был подавленным. — Я должен тебе кое-что рассказать.

— Что, о том, как ты проник в мой дом и раздеваешь меня, пока я сплю? — Я чувствовала, что сердце вот-вот выпрыгнет, но старалась говорить угрожающе спокойно.

Он проигнорировал мой вопрос.

— Я не умею по-другому, Дани. Я никогда не умел. Я видел твою ссадину на колене, видел твою боль, и... Я не знаю, как быть рядом с тобой, не причиняя тебе боль, потому что... — Он сглотнул, и это был самый человеческий жест, который я видела от него за всё время.

— Потому что что, Дилан? — Я приподнялась на локте, впиваясь взглядом в его лицо.

— Потому что я не могу тебя контролировать иначе. Ты заучка, ты правильная, ты чертова принцесса, которая не должна смотреть в мою сторону. Но ты смотришь. И ты отвечаешь на мою жестокость своей.

Он аккуратно взял мою руку, которая лежала на матрасе, и приложил её к своей щеке. Я почувствовала щетину и прохладу его кожи.

— То, что случилось на складе, перевернуло все, что я знал о себе. Я не должен был чувствовать... такого влечения к тебе. К твоей чистоте. И когда ты ответила... Я испугался.

— Испугался? — Это звучало нелепо.

— Испугался, что потеряю это. Что ты сбежишь. Я пытался оттолкнуть тебя, унизить, заставить ненавидеть меня. Но ты осталась. И даже пришла ко мне после Дастина.

Его рука, которая держала мою лодыжку, теперь гладила её.

— Когда ты сказала, что тебе нравится боль... Ты доказала мне, что мы оба сумасшедшие. Что мы одинаковые.

— И ты извиняешься за то, что мы одинаковые? — спросила я, и ирония была остра, как лезвие.

— Я извиняюсь за то, что не могу просто быть нормальным парнем для тебя. За то, что единственный способ, которым я могу показать, что ты мне нужна — это причинить тебе боль. Я не должен был тебя трогать. Ни под столом, ни в машине. Но твоё послушание... твои синяки... они возбуждают меня, потому что они мои.

Он снова поцеловал синяк на моем бедре, на этот раз открыто, горячо.

— Я не смогу быть мягким, Дани. Но я могу пообещать... Я куплю тебе эти наколенники. И я никогда больше не трону тебя так, чтобы не иметь возможности это исправить.

Он отпустил мою ногу и руку. Поднялся с кровати.

— Спи. Я не хотел тебя будить. Просто... должен был убедиться, что ты здесь. И что ты не убежала от меня сегодня.

Он подошел к окну, бесшумно открыл его.

— А теперь забудь об этом, — он повернулся, его фигура была огромной и угрожающей в свете луны. — И надень что-нибудь. Я не могу пообещать, что не вернусь.

Он вылез из окна так же бесшумно, как появился. Я услышала лишь слабый шорох и глухой стук закрывшейся дверцы машины на улице.

Я лежала, задыхаясь от эмоций. Он вскрыл меня. Он признал свою жестокость и свое безумие. И мой ответ на него. Прощение было грубым, опасным и невероятно притягательным.

Я встала, дрожа, и натянула штаны. Дилан не просто абьюзер. Он зависим от моей реакции. И я, черт возьми, зависима от его власти.

Я не спала до утра. Я смотрела на окно и ждала. Ждала, что он вернется, чтобы завершить свой «эксперимент».

Но он так и не вернулся. Я пролежала в напряжении, прислушиваясь к каждому шороху, но на улице царила абсолютная тишина.

Я приняла ванну, долго и горячо отмывая с себя запах ночного визита и привкус его поцелуя. Посмотрела сериал — что-то бессмысленное и яркое, чтобы заглушить рокот в голове. И просто не знала, чем себя занять.

Синяки на бёдрах, оставшиеся как его подпись, я тщательно скрыла за тональным кремом. Натянула свои любимые белые гольфы. Прикусила ноготок и оглядела себя в зеркале. Вместо лоферов — аккуратные черные туфельки. Красивая утягивающая рубашка, подчёркивающая мою тонкую талию. Волосы полусобрала, закрепив шпильками. Я создавала образ идеальной, недоступной отличницы.

Спустилась на завтрак. Из папиного кабинета доносился повышенный голос и ругань. Опять по работе с кем-то ссорится. Конечно, он держит финансовую компанию, которая единственная хорошо работает в Бостоне. Постоянное напряжение и власть — это, видимо, семейное.
Сегодня мама заказала легкий завтрак. И он даже был без расспросов. Она, вероятно, просто устала от моих «тяжёлых дней».

До школы я доехала на такси. Не стала писать Дилану. Я ждала, что он сам выйдет на связь. Я не собиралась унижаться.

У школы меня уже поджидала взбудораженная Руби. Её глаза горели от волнения.

— Что случилось? — спросила я.

— Я закончила писать письмо в Университет!!! — Руби аж подпрыгнула на месте, сжимая в руках рюкзак.

Черт.

Я совсем забыла про эссе для поступления. За все эти дни, полные драм, складов, синяков и контроля, я выбросила из головы единственное, что могло реально изменить мою жизнь.

Мне крышка?

Я посмотрела на идеально уложенную Руби, на свою утягивающую рубашку и замазанные синяки. Внешне я была идеальна. Внутри — катастрофа, которая, кажется, только что потеряла свое будущее.

— У меня есть кое-какие дела. Встретимся на уроке. Первым же литература?

Я не стала продолжать этот диалог. Я бросила Руби и побежала в библиотеку. Перед уроками она пустовала. Как я могла забыть! Плакала моя мечта стать журналистом.

В библиотеке я схватила всё, что, по моим смутным воспоминаниям, могло помочь:
Элементы стиля" Странка и Уайт.
Сборник эссе Дж. К. Честертон.
Искусство и метод журналистики
И, конечно, "Этика Никомаха" Аристотеля, потому что я слышала, что Лига Плюща любит сложные и умные темы.

Стопка была выше, чем я. Я рухнула за самый дальний стол и, лихорадочно листая, делала заметки, когда в библиотеку кто-то зашел.

Я даже не обратила внимания. Этот человек ходил по библиотеке, и я чувствовала, как он приближается. Он подошел ко мне.

— Здравствуй, а здесь есть книги по философии?

Я подняла голову. Это был мужчина средних лет. Неизвестный мне мужчина. Проседь на темных волосах, зеленые глаза. Ему максимум лет сорок? И даже пуза не было, я это поняла по пиджаку, который облегал его подтянутую фигуру. Он был слишком хорошо одет для школьного библиотекаря или учителя.
Он посмотрел на мою стопку книг.

— Увлекаешься философией? — Он взял верхнюю книгу из моей башни — ту самую, Аристотеля.

— Мне нужно это для эссе, — мой голос был сухой и напряжённый.

— Ещё не начали писать? — В его голосе прозвучало мягкое удивление.

Я посмотрела на мужчину из-под лобья. На глаза навернулись слезы. Какая-то я эмоциональная сегодня. Наверное от стресса.

— Философия в пятом ряду, ближе к стене.

И, отвернувшись от мужчины, я продолжила читать, сжимая ручку. Мне нужно было эссе. Мне не нужна была вежливая беседа.

Мужчина ушел. Я слышала его неторопливые шаги, удаляющиеся к пятому ряду.

Я попробовала сосредоточиться на книге. Но всё тщетно. Строчки расплывались перед глазами. Я никуда не поступлю и останусь в этом городе. Останусь в Блэквуд Хай, в удушающем контроле отца, в липких сплетнях этого города.

А ведь мы с Диланом с класса восьмого хотели отсюда уехать. Уехать, чтобы стать кем-то, чтобы вырваться из этого маленького, богатого, но душного мира. Теперь я, заучка, которая держалась за свою мечту как за единственный спасательный круг, проваливала самое главное.

Я вздохнула, и этот тяжелый, сдавленный вздох был слишком громким в тишине библиотеки. Моя рука, которая сжимала ручку, дрогнула, и я случайно смахнула со стола самую большую и толстую книгу — "Искусство и метод журналистики".

Книга рухнула на пол с громким, оглушительным "БУМ!", эхом прокатившимся по пустым рядам. Обложка отлетела.

Я резко втянула воздух, готовая расплакаться от собственной неловкости и ужаса.

Мужчина мгновенно вернулся.

— Осторожнее, — воскликнул он, подходя к столу.— Вы...
Он увидел книгу, увидел слезы, которые я не успела смахнуть, и увидел моё лихорадочное лицо. Мой идеальный макияж, моя утягивающая рубашка — всё это контрастировало с моей полной беспомощностью в этот момент. Я была на грани.
Он опустился на корточки, чтобы поднять тяжелый том.

— Лига Плюща, да? — Он увидел название книги. — Это сложно, когда время поджимает. Не расстраивайтесь так.

Он не просто поднял книгу. Он посмотрел на меня с мягкой, но проницательной печалью.

— Вы очень сильно расстроены. Из-за эссе?

— Из-за всего, — прошептала я, чувствуя, как краснею.

Он улыбнулся, но его улыбка была печальной.

— Меня зовут Хадсон. Я... тоже когда-то хотел уехать из Бостона. И знаю, что такое, когда кажется, что всё рушится.

Он аккуратно положил книгу на стол, сдвинув её подальше от края. Его зеленые глаза задержались на мне.

— Я сейчас читаю Аристотеля... Если вам нужна тема для эссе, связанная с Этикой, я мог бы...

Он не закончил. Я подняла на него глаза. Впервые за день я увидела в ком-то не агрессию и не равнодушие, а искреннее желание помочь. Он запомнил меня не из-за моей красоты, а из-за моего отчаяния. И из-за грохота упавшей мечты.

— Философия, говорите? — выдохнула я. — Я ничего в ней не понимаю.

— Найдите меня после занятий, и мы с вами поговорим. — он посмотрел на меня с той же печальной проницательностью.

— Спасибо вам.

Тут прозвенел звонок на урок. Черт. Я посмотрела на телефон. Пять пропущенных от Дилана.

— Извините, мне пора, — я торопливо собрала тетради, оставив башню книг на столе.

Я вылетела из библиотеки и влетела в кабинет литературы. Учителя не было. Фух. Села на свое место. И почувствовала пристальный взгляд Дилана: он сидел прямо позади меня. Обычно он сидел дальше. Каково было моё удивление. Он, очевидно, передвинулся, чтобы иметь тотальный контроль над моей спиной.

Я почувствовала, как его колено снова коснулось моего стула. Предупреждение.

Тихий шум в классе стих, когда в кабинет вошел директор вместе с тем самым Хадсоном.

— Так, выпускной класс! — Директор погладил толстую папку в руках. — Ваш учитель философии и литературы, мистер Кларк, уволился. И его заменит мистер Хадсон.

Директор обернулся к мужчине.

— Он перевёлся в нашу частную школу из самого Гарвардского университета.

Мои глаза полезли на лоб. Мистер Хадсон. Тот самый мужчина из библиотеки. Он прошелся глазами по классу, его зеленые глаза задержались на мне. Краешком губ он улыбнулся.

Тихий, обещающий улыбкой. Улыбкой человека, который точно знает, что нашел то, что искал.

Я почувствовала, как усилилось давление на спинке моего стула. Дилан не видел этой улыбки, но почувствовал, что внимание его жертвы переключилось на кого-то другого.

Урок начался. Мистер Хадсон, стоял у доски и говорил о Свободе Воли в произведениях Камю. Его голос был глубоким и спокойным, он говорил увлекательно, не как занудный учитель.

Я впилась в его слова, стараясь стереть из памяти всё, что произошло за последние сутки. Я не замечала, как Дилан играл в свою игру за моей спиной.

Я почувствовала, что Дилан двинулся. Его колено теперь упиралось мне в поясницу, но я списала это на тесноту парт. Затем его ботинок очень осторожно скользнул под мой стул и надавил на самую выступающую часть моей стопы, как будто он хотел меня пригвоздить.

Я слегка подалась вперёд, но не отвлеклась. Я специально держала взгляд, прикованным к мистеру Хадсону, который как раз цитировал: «...единственный способ противостоять этой несвободе — это собственный бунт».

Дилан зарычал так тихо, что это могло быть случайным сдавленным звуком или просто моей нервной фантазией. Он усилил нажим на мою стопу.

Мистер Хадсон продолжал говорить, и его зеленые глаза поймали мой взгляд. Он улыбнулся мне. Не соблазнительно, а мягко, как человек, который искренне рад твоему интересу к его предмету. Я ответила ему маленькой, искренней улыбкой.

В этот момент Дилан резко убрал ногу. Он выпрямился, и я почувствовала, как холодный воздух скользнул по моей шее. Я не обернулась, но знала: он зол. Он ревновал не к мужчине, а к моему вниманию, которое я отдала кому-то другому.

После урока я ждала его нападения в коридоре, но Дилан просто прошёл мимо, не удостоив меня взглядом. Его равнодушие было грознее любого гнева.

Когда класс опустел, мистер Хадсон пригласил меня к столу.

— Даниэлла, я рад, что ты заинтересовалась. Твоя стопка книг... впечатляет. — Он улыбнулся. — Я знаю, что ты очень волнуешься из-за эссе. Не переживай.

Он посмотрел на меня с такой теплотой, что мне стало неловко.

— Ты... ты очень напоминаешь мне мою дочь.

— Дочь? — Я подняла брови.

— Да. Она примерно твоего возраста. Она переехала с мамой сюда, в Бостон, и... поэтому я тоже здесь. Чтобы быть поближе. Ты выглядишь немного потерянной, Даниэлла. Как будто не знаешь, за что хвататься.

В его словах не было ни тени флирта, только участие и отцовская печаль. Он увидел меня. Он видел не только заучку и черлидершу, но и ребенка, который запутался.

— Я могу помочь тебе структурировать твоё эссе. Это всё, что нужно. Не знания по философии, а структура. Приходи после уроков.

Я кивнула. Впервые за этот день я почувствовала себя в безопасности. Дилан был контролем, а мистер Хадсон — катализатором для моей мечты. И, как ни странно, это был гораздо более сильный вызов Дилану, чем любой флирт.

Все уроки Дилан меня игнорировал. Проходил мимо. Ни давления ногой, ни резкого взгляда. Полное, ледяное равнодушие. Я закатила глаза. Перебесится. Он просто наказывал меня за то, что я посмела обратить внимание на другого.

После уроков я зашла в кабинет к мистеру Хадсону. Мы достаточно быстро накидали план для эссе. Он задавал наводящие вопросы о моей философии журналистики, о моральном долге и честности. Он сказал, расписать его подробнее к следующему вторнику.

— У тебя всё получится, Даниэлла. Главное, пиши честно. — Он улыбнулся, и это была искренняя поддержка.

Я поблагодарила его и вышла из школы. Коридоры уже опустели. Я ступала по ним и думала, что моё будущее не потеряно. У меня был план.

Как вдруг увидела на парковке внедорожник Дилана. И к нему в машину садилась Веста.

Веста. Девочка с параллели. Кукольная блондинка с тоннами макияжа и репутацией «доступной». Она что-то весело щебетала ему, её длинные белые волосы развевались, когда она запрыгивала на пассажирское сиденье.

Я замерла посреди парковки. Что за черт?

Дилан увидел меня. Его голубые глаза встретились с моими, и в них не было ни сожаления, ни объяснения. Он молча сел в машину и они уехали, оставив меня стоять в облаке выхлопных газов.

Я хмурилась, глядя им вслед. Это было явно. Показательно.
Играть со мной вздумал?

Он увидел мое внимание к мистеру Хадсону, услышал мои слова о боли и испугался, что я могу действительно от него отвернуться. И теперь он мстил мне, используя её.

Мои руки сжались в кулаки. Ревность захлестнула меня — жгучая, унизительная ревность. Не потому, что я люблю Дилана, а потому, что он посмел заменить меня, своего «эксперимента», на простую, легкомысленную игрушку в ответ на мой бунт.

Он намекал: ты незаменима только тогда, когда послушна. Если нет — найду ту, которая будет.

Я почувствовала, как моя решимость дала трещину. Я шла домой пешком, и каждый шаг был полон гнева. Эта игра мне не понравится. Я покажу ему, что не боюсь его ревности.

Всю ночь я не могла заснуть. Ворочалась в кровати, чувствуя жжение под тональным кремом, которым я замазала синяки.

Ревность была отвратительным, липким чувством. Я зашла в соцсеть, просто ради интереса. Нашла страничку этой Весты. Я не была на неё подписана. Новых публикаций нет, но есть сторис.
Сердце вздрогнуло. На фотографии нарисованное сердечко на запотевшем стекле машины. Через влажный след сердечка пробивался слабый, знакомый свет приборной панели. На запотевшем стекле. По фотографии не было видно, какая машина.

Он поимел её в машине? Серьёзно?!

Сердце пропустило удар. Это было невыносимое унижение. Он публично заменил меня, чтобы наказать. Он использовал другую, чтобы напомнить мне о моих границах.

Ну и пошёл он к черту. Он не сдержал наш негласный договор о «гибком графике». Он нарушил правило уважения к моему телу, используя его как рычаг.

Я резко схватила телефон и открыла чат.

— Дастин, привет, как самочувствие, когда придешь в школу?

Ответ пришел почти мгновенно.

— О, Дани, привет. Завтра приду, много домашки?

— Могу дать списать.

Это была ложь. Я хотела не просто помочь ему. Я хотела спровоцировать Дилана. Это был мой бунт, моё наказание для него.

— Ты лучшая! — ответил Дастин. — Ты выглядела так, будто на меня зла.

— Просто тяжелый день был, — я напечатала, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали. — Завтра всё объясню.

И так мы проболтали всю ночь. О фильмах, о его травме, о школьных новостях. Его лёгкий, беззаботный тон был бальзамом для моей воспалённой души. Я даже перестала думать о Дилане, правда, не надолго. Потому что, стоило мне закрыть глаза, я снова видела черный внедорожник, запотевшее стекло и чувствовала его дыхание на своём бедре.

Я знала, что завтра будет АД. Но мне было плевать. Я была готова.