Кодекс избранных

Воскресенье прошло слишком быстро. Я не выходила из своей комнаты, высыпаясь и восстанавливая силы. Телефон я поставила на беззвучный режим. Мне нужна была передышка от хаоса, который я сама же запустила.

Хотя перед сном я еще поворковала с Вивьен. Кажется, мы подружились, и это было удивительно приятно. Но то, что произошло после её ухода — мой тайный грех на бетонном полу — я не рассказала. Не смогла. Это было слишком личное, слишком грязное, чтобы выносить на обсуждение.

С Грейс и Руби поговорили поверхностно, о планах на черлидинг и домашней работе. Все равно увидимся в школе. Я отвечала на их сообщения на автомате, моё сознание было далеко от этих невинных тем.

Я лежала, чувствуя, как пульсирует моё тело. Вся моя кожа казалась натянутой, как струна, готовая лопнуть при первом прикосновении. Боль была тупой, но постоянной, и она служила мне напоминанием о его власти.

Я знала, что понедельник будет тяжелым. Дилан заявил свои права. Дастин потерпел поражение. И я должна была выбрать сторону, хотя мой выбор был сделан еще на том, холодном складе. Я закрыла глаза, жадно вдыхая остатки выходного дня.

Завтра — снова в Блэквуд Хай, снова на арену, где каждый мой шаг будет под прицелом. И я буду носить этот грех на себе.

Я не боялась, как должна была. Я ждала его. Ждала нового наказания, нового приказа, нового доказательства того, что я принадлежу только ему.

Я не переживала на счет беременности. Нет. Месячные только закончились, и пять процентов вероятности, что что-то получилось, я сразу откинула. Мне не хватало этого ужаса. Моя голова была занята другим контролем.

Я обязана была взять контроль над ситуацией, над своим телом. Если уж я решила играть по жестким правилам Дилана, то хотя бы свои границы я должна была обезопасить.

Пока родители завтракали внизу, я тихонько, втайне, записалась к гинекологу на понедельник. До танцев. Решение было принято: перейду на противозачаточные.

Я почувствовала облегчение, которое не имело никакого отношения к Дастину или Дилану. Оно касалось только меня. Слава богу, мне есть восемнадцать, и не надо идти на прием с мамой, объясняя ей, зачем мне вдруг понадобилась защита. Я могла принимать свои грязные, рискованные, взрослые решения и отвечать за них сама.

Наступил понедельник. Уроки сделаны. Я реально заучка, это единственное, в чём Дилан не мог меня упрекнуть. Завтракать не стала, желудок свело от нервного напряжения и предвкушения.

Из-за того, что на бёдрах были синяки от его наказания, а на улице температура поднялась до +19, я хотела упасть и не вставать. Штаны надеть не могла — умру от жары. Умирать от перегрева на виду у всех — не входило в мои планы. В итоге надела темные капронки и школьный сарафан до середины бедра. Пришлось смириться с тем, что синяки всё равно будут просвечивать под тонкой тканью. Нормально. Это просто доказательство моей новой жизни.

Сегодня был не день, а испытание. Сразу после уроков — тренировка у черлидеров, которую я теперь ненавидела вдвойне. Потом сразу гинеколог — акт самосохранения и контроля. И потом сразу танцы.

Папа, как всегда, был внимателен к своему «золотому ребенку». Он предложил подвезти меня, и я согласилась. Это снижало риски пересечься с Диланом раньше времени и обсуждать наши субботние «договоренности». Кроме того, его присутствие придавало мне сил — иллюзию безопасности, которую я должна была нести с собой весь этот тяжелый день.

Наступил первый урок — Химия. И у меня в горле встал комок. От предвкушения унизительного вызова к доске, от страха перед взглядом Ады, и, самое главное, от ожидания Дилана.

А от чего я хотела выть сильнее? Потому что Дастин в школу не пришел. Его место у двери было пусто. Облегчение смешалось с тревогой: что, если он не пришел из-за травм? Но больше всего меня волновало, что теперь я не смогу его увидеть, а значит, и бросить вызов Дилану.

Я села на свое место, и тут же появился Дилан. Его голубые глаза — холодные, как осколки льда — просверлили меня. Он сел на свою «трибуну» — последнюю парту, откуда ему был виден весь класс. Его взгляд был обещанием расплаты, но Дастина не было, и это отсрочило казнь.

Все уроки я избегала взгляда Дилана. Мой взгляд был прикован к доске, но сознание отказывалось воспринимать информацию. Все уроки я крутила его действия и слова в голове.

Жесткий секс? Да. Подавление меня? Нет. Нет. И еще раз нет. Я не чувствовала себя сломленной. Я чувствовала себя вызванной. Я была зла на его собственничество, на его угрозы.

Наконец, наступила большая перемена, и мы направились в столовую. Наш столик у окна был уже занят: Грейс и Руби (она, слава богу, пришла) весело щебетали, а Рид сидел, уткнувшись в телефон. Дилан, не глядя на меня, присоединился к нам, заняв место напротив. Я села между Руби и Грейс.

— Ну, как ты после своей вечеринки? — Грейс подтолкнула меня локтем. — Мы думали, ты утонула в шампанском.

— Все отлично, — я выдавила скучную, школьную улыбку. — Просто вырубилась сразу, как приехала домой. Устала.

— Да уж, — Руби кивнула. — А где, кстати, Дастин? Он даже в спортзале не был.

Я почувствовала, как застыл Дилан, который в этот момент разламывал чипсы. Я не осмелилась посмотреть на него.

— Не знаю, — ответила я, максимально равнодушно. — Надеюсь, все в порядке.

— Конечно, в порядке, — прозвучал низкий, рокочущий голос Дилана. — У него был трудный уик-энд. Пусть отдохнет.

Все засмеялись. Они думали, он говорит о похмелье. Только я знала, что он говорит о кулаках и месте в иерархии.

Пока Грейс обсуждала с Руби новую прическу Тессы, а Рид рассказывал Дилану о какой-то игре, он начал свою тихую игру.

Я почувствовала, как под столом, очень осторожно, его нога нашла мою. Он нежно провёл носком по моей лодыжке, где не было синяка. Я вздрогнула, но сохранила невозмутимое лицо, продолжая кивать Грейс.

Потом он стал смелее. Он медленно поднял ногу, и его колено надавило на мое бедро — прямо в самый центр синяка, который остался после наказания у склада.

Я закусила губу, чтобы не охнуть. Боль была острая, но запретная. Я посмотрела на него, но он спокойно слушал Рида, его голубые глаза были невозмутимы. Никто не видел. Никто не знал.

Я резко убрала свою ногу, стараясь сделать это так, чтобы казалось, будто я просто поменяла позу.

Дилан мгновенно вернул свой нажим. И в этот раз усилил его, как бы говоря: "Не смей уходить. Ты здесь, и ты моя."

— Дани, ты с нами? — Руби махнула рукой перед моим лицом.

— Да, — выдавила я. — Просто... у меня нога затекла.

Я попыталась убрать ногу снова, но Дилан прижал меня сильнее. Я подалась вперёд, делая вид, что ищу салфетку, а на самом деле пытаясь уйти от боли.

— Слушай, а ты видела, как Адам с Дастином подрались? — Дилан вдруг повернулся ко мне. — Я слышал, что-то там из-за тебя было.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Он выставлял меня крайней.

— Что за бред? — Я притворилась возмущенной. — Я вообще там не была. Какая чушь!

Дилан улыбнулся. Победной, зловещей улыбкой. И медленно, с нажимом ослабил давление на моем бедре.

— Ну, я так и думал, — протянул он, снова возвращаясь к разговору с Ридом. — Не обращайте внимания, парни, девочки всегда что-то придумывают.

Я сидела, вся сжавшись от боли и ярости. Он заставил меня солгать перед друзьями, признать его версию событий, и сделал это с помощью тайного, жестокого прикосновения.

Мои правила? Они были раздавлены под его столом. Он победил. И, черт возьми, я ненавидела себя за то, что это захватывало меня.

На тренировке черлидеров я выдохлась.

Мы отрабатывали сложные поддержки, и физическая боль заглушила боль мораль-ную. Баскетболистов, слава богу, не было, напряжение от встречи с Диланом было бы невыносимым. Зато посплетничали с Грейс. Она говорила о каком-то парне из университета, который пытался с ней заигрывать. Я кивала и улыбалась, чувствуя себя лицемеркой и предательницей.

После тренировки я сразу направилась к гинекологу. Было даже как-то стыдно? Нет, скорее неловко. Меня осмотрели и прописали таблетки. Я сразу направилась в аптеку.

По дороге приняла звонок от мамы.

— Доча, почему ты домой не едешь?

— Да я у Руби с Ридом засиделась, отсюда сразу на танцы. — Привычная ложь, которая давала мне свободу.

— Ну ладно.

В аптеке купила противозачаточные. Я вышла на улицу, села на скамейку, и жадно прочитала инструкцию. Приняла первую таблетку, запивая водой из бутылки. Это был акт независимости. Мой контроль. Моя защита.

Я пошла на танцы пешком. Это помогло мне понять. Дам Дилану отпор. Захочу. И буду общаться с Дастином. Я же не в трусы к нему лезу. Моя жизнь — это не только Дилан. Его ревность и властность не должны определять, с кем мне говорить, а с кем — нет.

«Гибкий график» не означает «рабский график».

Я шла, чувствуя, как сила возвращается в мои ноги. Я не сломлюсь. Дилан может владеть моим телом по нашему тайному соглашению, но мои мысли и мои слова — мои. И если он снова попытается надавить, он получит ответ.

К двери танцевальной студии я подошла с опасным спокойствием. Я была готова к битве.

На танцах я надела простую черную майку и спортивные штаны. На них я выпустила все свои эмоции: гнев на Дилана, тревогу за Дастина, и напряжение от первого приема у врача. И снова не надела наколенники. О чем пожалела. Я просто не могла согнуть эти чертовы колени к концу тренировки — боль отбивала ритм.

— Дани, ты сегодня прям зажигалка. — Тренер похлопал меня по плечу.

— Рада стараться, — выдохнула я, тяжело дыша.

— Не хочешь с нами в кафе сходить? — Предложила Несса.

— Сегодня без меня, тяжелый день.

Мы вышли все вместе из зала, и я замерла. Перед входом стоял внедорожник — черный, матовый монстр, который я узнала бы из тысячи. И из него вышел Дилан.

— Понятно, какой тяжелый день. До среды, — Тесса подмигнула.

— До среды, — ответила я, ощущая, как адреналин снова бьет в кровь.

Я подошла к Дилану с полной решимостью. Он был здесь, чтобы контролировать. Но я была здесь, чтобы установить свои границы.

— Мне не стоит знать, откуда ты адрес танцев узнал? — Мой голос был ровным, без упрека, но с явным вызовом.

— Не стоит. — Он даже не моргнул, его глаза скользнули по моей мокрой от пота майке, а потом вернулись к лицу.

После танцев, стояла перед ним в черной майке и штанах, которые не скрывали усталости и напряжения моего тела.

— Хочешь подвести меня до дома? — спросила я, и это был не вопрос, а приглашение. Я принимала его игру, но на моих условиях.

— Да.

Он открыл дверь машины. Я села, чувствуя, как горят мои колени. Он обошел машину и сел за руль.

Он молча завел двигатель. Глухой рокот мотора был единственным звуком, который разрезал натянутую тишину салона. Он поехал в сторону моего дома, но я знала, что этот путь будет долгим и мучительным.

Я прожигала его взглядом. Он не смотрел на меня, его руки крепко сжимали руль, и я видела, как напряжены жилы на его предплечьях. Это молчание было хуже крика.
Меня прорвало.

— Ты поступил подло! Ты выставил меня крайней в драке Дастина и Адама перед всеми! Ты использовал меня, чтобы утвердить свою власть! И это я молчу, что ты давил своей ногой на мой синяк!

Он неожиданно усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

— Тебе не понравилось?

— Да что ты... — Я запнулась от возмущения.

Он резко перебил, и в его голосе прозвучало железное знание, которое заставило моё сердце сжаться.

— Во время секса, тебя возбуждает грубость, Дани. Думаешь, я слепой? Если бы тебе не понравилось, после вчерашнего секса тебя бы трясло в машине и ты бы меня проклинала. Твоя дрожь в столовой была не от страха, а от желания. Это раз.

Он резко свернул на обочину, затормозив так, что меня бросило вперед. Мы стояли в полной темноте под сенью деревьев, которые тут же поглотили свет фар.

— Во-вторых, — он повернулся ко мне, и его голубые глаза в темноте сияли опасно. — Покажи свои коленки.

— Это твой фетиш? — Я попыталась отшутиться, но голос сорвался.

— Покажи, — его тон был приказом, не терпящим возражений.

Он резко дернул мою ногу на себя, прежде чем я успела среагировать. Моё больное колено вспыхнуло протестом.

— Эй, отпусти меня!

— Ещё раз дёрнешься, и свяжу тебя ремнём безопасности.

Он был абсолютно серьезен. Он зафиксировал мою ногу между своими коленями и резко дернул край спортивных штанов вверх, обнажая кровавую, содранную коленку. На ней уже запеклась корка, смешанная с грязью.

— Что это такое? — спросил он громогласно.

— Неудачно упала, — прошептала я, чувствуя, как слезы собираются в горле. Ложь звучала жалко.

— У тебя наколенников нет? Купить? — В его голосе прозвучало что-то, похожее на смесь ярости и болезненной заботы.

Я взорвалась. Накопившееся напряжение от его контроля, унижения и противоречивой игры в заботу вырвалось наружу.

— ДА НРАВИТСЯ МНЕ БОЛЬ! НРАВИТСЯ! ДОВОЛЕН, ЧТО Я ЭТО ВСЛУХ ПРИЗНАЛА?! ИЗ-ЗА ЭТОГО Я БЫЛА НЕ ПРОТИВ СЕКСА НА СКЛАДЕ!

На глаза навернулись слезы, жгучие и настоящие. Я больше не могла притворяться. Я выплеснула перед ним всю свою сломленность и своё темное желание.

Он смотрел на меня, его ярость медленно угасала, сменяясь тяжелым, оценивающим взглядом. Он отпустил мою ногу.

— Хорошо, — сказал он абсолютно тихо. — Теперь я знаю, что ты не просто заучка. А мой эксперимент.

Он протянул руку, резко вытащил из бардачка аптечку и не спрашивая, начал обрабатывать мою рану на колене. Его движения были грубыми, но целенаправленными. Он наказывал, но и лечил. И это противоречие разорвало меня окончательно.

Я сидела, сгорбившись, и смотрела, как он дезинфицирует ссадину. Жидкость щипала кожу, но я не издала ни звука.
Он закончил перевязку, резко оторвав край бинта.

— И насчёт того, чтобы не иметь последствий... — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты что-то сделала?

— Я сходила к гинекологу, — тихо сказала я, глядя на его чистые, строгие глаза. — Он прописал мне таблетки.

Дилан кивнул. Его реакция была абсолютно спокойной, без осуждения, без удивления.

— Хорошо.

Он положил аптечку обратно в бардачок, захлопнув его с шумом.

Он довез меня до самого крыльца, и я вылетела из машины, не сказав ни слова. Я поднялась по лестнице, дрожа всем телом, чувствуя след его пальцев на шее и тяжесть его неожиданной заботы.

Он уступил мне в вопросе Дастина, но ужесточил контроль над моей безопасностью.

И эта странная забота о моём здоровье, приправленная жестокой угрозой, напугала меня сильнее всего.

Дома меня ждала мама. Я едва успела стянуть обувь в прихожей, как она уже стояла рядом, её лицо выражало беспокойство.

Она зашла со мной в комнату, прикрыв дверь.

— Ты хочешь о чем-то со мной поговорить?— Её голос был нежен, но настойчив. —
Ты что-то от нас скрываешь? — А мамино сердце не проведешь.

Её глаза смотрели прямо в душу, минуя все мои защитные барьеры.

Я почувствовала, как дрогнула моя решимость. Рассказать ей о Дастине, о Дилане, о бетоне и контроле? Она бы умерла от страха. И заперла меня дома навсегда.

— Нет, мам, — я постаралась придать голосу усталость, а не ложь. — Я устала, у меня был очень тяжелый день. Хочу быстро выучить литературу и лечь спать.

— Доча, ты же знаешь, ты можешь всегда поговорить со мной, — она подошла ближе.

— Да, мам, я знаю. — Ага, всё папе расскажет. И тогда моя мнительность свобода закончится окончательно.

Она погладила мое плечо — жест утешения, который я приняла как заслуженное наказание. Потом она поцеловала меня в макушку и вышла.

Я же кинула портфель на пол и плюхнулась на кровать. Даже душ было лень принимать, хотя тело ныло и пахло потом с танцев. Я лежала, глядя в потолок. в голове жужжали слова

Дилана: «Я не хочу, чтобы ты забеременела». Забота.

Контроль. Опасность.

Я не успела даже включить ночник. Усталость, физическая и эмоциональная, была подавляющей.

Вырубилась. Я провалилась в тяжелый сон.