19. Забвение.
До его квартиры мы добрались слишком быстро — будто город сам раздвинул перед нами улицы, чтобы не давать лишнего времени на мысли. Всё это время в машине стояла тишина — не неловкая, нет, а такая густая, что ею можно было дышать.
Он не включал музыку, не смотрел на меня, не говорил ни слова. А я — я просто наблюдала, как на его скулах играют тени от уличных фонарей, как пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем нужно.
Мы свернули в подземную парковку новостройки, где бетон пах влагой и дорогими машинами. Мотор стих, и в тишине остался только звук дождя, стекающего по капоту.
Он вышел первым, обошёл машину и открыл мне дверь. Движение было механическим, но его рука задержалась чуть дольше, чем требовала вежливость.
Когда он открыл багажник, я заметила, как он берёт тот самый пакет — с вибратором и наручниками.
Я прищурилась:
— А зачем тебе подарок Адама с собой?
Он бросил на меня короткий взгляд, усталый, но цепкий.
— Надо, — отрезал, будто это объяснение весомее тысячи слов.
Я кивнула, хотя внутри зашевелилось любопытство, смешанное с раздражением.
— А цветы? — добавила я, глядя, как он забирает охапку пионов, роз и лилий. — Они ведь завянут до завтра.
Он закатил глаза, как будто я была самой упрямой из всех возможных проблем.
— Пусть завянут, — буркнул он, но не стал спорить.
И вот так — я довольная, он раздражённо-молчащий, — мы зашли в лифт, неся с собой цветы, пакеты и остатки напряжения.
В зеркале напротив я поймала своё отражение: смазанный макияж, прямые волосы, платье, которое будто создано для греха. И рядом — он.
Собранный, опасно красивый, в футболке, обтягивающей мышцы, с лицом, в котором эмоции были заперты под кожей, как пламя под льдом.
Двери лифта закрылись. Пространство сузилось до запаха его парфюма — древесного, с чем-то терпким, почти диким.
Я поймала его взгляд в зеркале — короткий, резкий, как прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки.
— Тебе не кажется, — выдохнула я, едва улыбнувшись, — что это всё выглядит как начало чего-то неправильного?
Он ответил не сразу. Глаза опустились на мои губы, потом снова вверх.
— Всё в этой ночи неправильное, кудряшка, — сказал он тихо. — Просто некоторые вещи мы ещё не успели испортить.
И лифт, будто в сговоре, звякнул, открывая двери.
Мы зашли в квартиру — пятнадцатый этаж, панорамные окна и вид на ночной город, где огни пульсировали, будто живые. Воздух пах свежей краской и чем-то его — сигаретами, кожей, дождём.
— А тут на удивление уютно, — сказала я, проходя внутрь и скользя ладонью по спинке тёмно-серого дивана. — А откуда она у тебя?
— Это та, которую мне на девятнадцатилетие подарили, — бросил он, проходя мимо и ставя пакеты у стены.
Я приподняла бровь.
— Серьёзно? Просто «вот тебе квартира, сынок»? — я усмехнулась. — Интересные у вас семейные традиции.
Он не ответил. Только прошёл на кухню, включил свет, и белое сияние ослепило после полумрака.
Я осталась посреди гостиной с охапкой цветов, которые уже начали клонить головы.
— Вазы есть? — спросила я.
— Откуда? — отозвался он через плечо, открывая холодильник.
— Ну а цветы мы куда ставить будем? — я покачала ими, как аргументом. — Они же завянут. Жалко.
Он повернулся, облокотившись о дверцу холодильника, и посмотрел на меня так, будто я сейчас обсуждала смерть Вселенной, а не букеты.
— Кудряшка, ты только что танцевала, пила, спорила со мной, а теперь беспокоишься о цветах?
— Ну а что? — я приподняла подбородок. — Это подарок. И они красивые. Пусть хоть одна вещь в этом дне будет живой.
Он выдохнул и, качнув головой, открыл один из ящиков под мойкой. Нашёл высокую стеклянную банку — явно не вазу, скорее бывшую тару из-под кофе — и поставил на стол.
— Твоя ваза, мадемуазель, — сказал он с лёгкой насмешкой.
— Спасибо, сэр, — я церемонно сделала реверанс, потом подошла к нему и стала расправлять цветы в этой импровизированной вазе.
Он стоял рядом, наблюдая молча. Его рука почти касалась моей, и между нашими локтями пробегал тот самый ток, о котором я старалась не думать.
— Всё-таки, — тихо сказала я, не глядя на него, — не зря ты взял их с собой.
Он чуть усмехнулся, но не ответил. Только отодвинул одну прядь волос с моего лица, и в этом движении не было ни пошлости, ни спешки — только осторожность.
И вдруг стало так тихо, что слышно было, как капает вода с лепестков в банку.
— Мне... нужно в душ, — прохрипела я, голос будто застрял где-то в горле, царапая каждое слово.
Он молча кивнул, рукой указал на дверь справа от кухни. Никаких лишних вопросов, никаких комментариев. Только этот взгляд — внимательный, слишком внимательный, от которого хотелось одновременно сбежать и остаться.
Я быстро пошла туда, босые ступни едва слышно касались пола. Дверь в ванную щёлкнула замком, и только тогда я позволила себе выдохнуть.
Холодный воздух ударил в кожу. Белая плитка отражала меня — растрёпанную, с потёками туши, в платье, которое больше напоминало обещание, чем одежду.
Я прислонилась к двери затылком и достала телефон.
Пальцы дрожали.
Вбила в поисковике:
«Первый секс. Что нужно сделать»
Экран мгновенно выдал списки, инструкции, советы.
«Убедись, что ты готова.»
«Не делай это из обиды.»
«Используй защиту.»
«Главное — доверие.»
Я смотрела на эти фразы, и сердце билось где-то в животе. Хотела? Да. Сомневалась? Чёрт, да. Я опустилась на крышку унитаза, держась за телефон, как за спасательный круг, и уткнулась лбом в ладони.
Дилан был за стеной. В этой квартире, где пахло дождём, кофе и им. И если бы я сейчас вышла, он бы просто посмотрел — не торопясь, не требуя, просто ждал бы.
Я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы он не дал мне сделать глупость. Чтобы не поцеловал. Не поддался. Чтобы доказал, что всё, что я чувствую, не игра.
Но вместо этого я встала, подошла к зеркалу и сняла платье.
Капля с пряди упала в раковину. Я выглядела взрослой. Почти.
Только глаза — всё те же. Немного потерянные. Немного голодные.
— Чёрт, Даниэлла, — прошептала я себе. — Что ты вообще творишь?
И всё равно включила душ.
Пусть вода смоет всё — алкоголь, фальшивую уверенность, остатки вечернего блеска.
Хоть на минуту.
Приняв душ, я почувствовала себя чище, но не легче. Даже голову зачем-то помыла — гений, просто аплодисменты. Вместе с шампунем смыла и остатки уверенности.
Теперь я просто хотела лечь и заснуть. Да, не флиртовать, не строить глазки — спать.
Я посмотрела на бельё, то самое — с прорезями там, где и намёка быть не должно.
— Надену я это сейчас? — пробормотала вслух. — Конечно, нет.
Платье?
— Надену я это сейчас? — ещё громче. — НЕТ.
Я оглядела ванную в поисках хоть чего-то, что можно надеть. Полотенце явно не вариант — выйти в нём к Дилану? Нет уж, спасибо.
Глаза выцепили чёрную футболку, небрежно брошенную на полку у стиральной машины.
Его.
Я вздохнула.
— Ну, Даниэлла, ниже уже некуда, — пробурчала я, натягивая её через голову.
Ткань оказалась мягкой и тёплой, пахла им — сигаретами, кожей и чем-то до невозможности мужским.
Факт, что я без белья, смущал, но... какая, к чёрту, разница? Всё равно я собиралась спать.
Когда вышла из ванной, волосы уже начали подсыхать, завиваясь в упрямые кудри.
Дилан сидел на диване, склонившись над телефоном. Но стоило мне выйти, как он поднял глаза.
Секунда — и уголок его рта дрогнул.
— Где я буду спать? — спросила я, пытаясь говорить спокойно, хотя сердце било по рёбрам.
— В комнате, — ответил он, коротко, будто факт.
— А ты?
— В комнате, — повторил он, даже не моргнув.
Я моргнула за него.
— Обожаю чёткие инструкции, — пробормотала и направилась туда, куда он кивнул.
Комната была... типично его. Чёрно-белая, с аккуратным хаосом и волейбольным кольцом на стене — серьёзно? Мужчина, способный сводить меня с ума взглядом, бросает мяч в кольцо в собственной спальне.
На стуле я аккуратно сложила свои вещи, припрятав бельё под платьем. Пусть даже тень намёка на этот позор исчезнет.
Потом села на край кровати, ноги подвёрнуты, футболка до середины бёдер, кожа ещё горячая после душа.
Из гостиной послышался его голос — низкий, усталый, будто из-под слоя дождя:
— Если захочешь воды — на кухне. Или можешь просто позвать.
Я не ответила.
Потому что знала: если позову — он придёт.
А если придёт — спать я уже не лягу.
— Наверное, спать он не тут будет, — пробормотала я себе под нос, закутываясь в его одеяло. Оно пахло им. Не теми духами, которые на нём обычно — тяжёлыми, с горечью и дымом, — а чем-то тёплым, домашним. Смешанным с запахом его шампуня.
Я свернулась в кокон, почти с головой, и уткнулась носом в подушку.
Интересно, Молли тоже тут спала? Наверное. Или нет — в ванной не было ни одного следа: ни щётки, ни заколки, ни чужого волоска. Слишком чисто. Слишком мужское пространство.
В квартире стояла тишина.
Холодная, плотная, будто в ней кто-то вырезал звук ножом.
Хотела посмотреть время — черт. Телефон остался в ванной.
Я перевернулась на спину. Потолок — серый, как небо перед рассветом.
Если мы уехали из клуба около часа ночи... значит, уже почти четыре.
До рассвета меньше часа.
А я так и не сомкнула глаза.
И пить хотелось.
Губы пересохли, язык будто обуглился.
— Дилан, — шепнула я.
Тишина.
Я попробовала громче:
— Дилан.
Ответа нет.
— Ну супер, — выдохнула я и осторожно встала. Пол был холодный, как предательство.
Я на цыпочках подошла к двери, вытянула руку, нащупывая ручку...
и со всей возможной грацией врезалась мизинцем в что-то острое.
— Чёрт! — зашипела я и схватилась за ногу.
Со стола что-то упало с грохотом.
— Отлично, — прошептала я. — Сама скрытность, мать её.
Свет вспыхнул резко, режуще.
Я зажмурилась.
И когда открыла глаза, в дверях стоял Дилан — в одних спортивных штанах, волосы взъерошены, взгляд сонный, но мгновенно настороженный.
— Жива? — спросил он, подходя ближе.
— Нет, — буркнула я, сидя на корточках.
Он склонился рядом, на полу валялась какая-то железная хрень — подставка от гантели или деталь тренажёра.
— Почему не спишь? — спросил он тихо, глядя на меня сверху вниз.
— Телефон хочу, — призналась я. — И пить хочу.
Он смотрел несколько секунд, будто взвешивая, стоит ли меня ругать или просто рассмеяться, потом вздохнул и выпрямился.
— Идём. —
Протянул руку.
Я посмотрела на его пальцы — тёплые, чуть подбитые костяшки, — и вложила в них свою ладонь.
Он поднял меня, будто это ничего не значило.
Но, чёрт возьми, значило всё.
Я опомнилась — на мне ведь ничего не было. Ни белья, ни хоть какой-то защиты от этой тишины и его взгляда. Тело будто вспыхнуло изнутри, и я резко выпрямилась, натягивая футболку вниз, как будто лишние пять сантиметров ткани могли спасти меня от смущения.
— Так, телефон, — пробормотала я, чтобы хоть как-то заполнить неловкость, и почти бегом скрылась в ванной.
Вот он. На полу, возле полотенца. Разряженный. Прекрасно. Сейчас бы только выть от отчаяния, но я лишь выдохнула.
— Дилан, у тебя есть зарядка? — крикнула я из ванной.
— Да, посмотри на полу рядом с телевизором.
Я вышла, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, и наклонилась к розетке. Чёрт, где она...
Я прищурилась, волосы упали вперёд, футболка поползла вверх.
— Нашла, — пробормотала я и вставила кабель в телефон.
Развернулась.
И замерла.
Дилан стоял в дверях кухни, освещённый мягким светом лампы, в руке — стакан воды с кружком лимона.
И смотрел на меня.
Так, будто видел всё.
Футболка действительно не прикрыла того, что должна была.
Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, а кожа под его взглядом будто стала тоньше, уязвимее.
Он шагнул ближе.
Молча.
Протянул мне стакан.
Я взяла, стараясь не задеть его пальцы, но всё равно ощутила тепло, пробежавшее по коже, будто искру.
Он не отвёл взгляда.
И я — тоже.
Секунды тянулись. Вода в стакане дрожала, как дыхание между нами.
И я вдруг поймала себя на мысли, что боюсь не того, что он увидит, а того, что будет дальше.
Я допила, поставила стакан на кухонную стойку с едва слышным стуком, который в этой тишине прозвучал, как выстрел.
— Спасибо, — прохрипела я, чувствуя, что голос подводит.
Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами было не больше фута. Я могла чувствовать, как от его тела исходит тепло — не горячее, как после душа, а устойчивое, как пламя, запертое внутри.
— Что теперь? — тихо спросил он. Его тон был ровным, но глаза... глаза его горели. Они перестали быть сонными и стали тёмными, опасными. В них плескалась та же дикая, животная жажда, которую я видела в машине.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть часть той наглости, с которой я вломилась в эту ночь.
— Теперь, — я подняла подбородок, — теперь ты скажешь мне, что мы не будем спать в одной комнате. Что ты переспишь на диване. Что ты не такой козёл, как я о тебе думаю.
На его губах появилась медленная, убийственная улыбка. Та, от которой меня трясло.
— Ты права, кудряшка, — прозвучало это слово, как ласка и угроза одновременно. — Я не такой козёл. Я гораздо хуже.
Он поднял руку. Я невольно вздрогнула, ожидая прикосновения, но его пальцы всего лишь скользнули по моей щеке и зарылись во влажные, непослушные кудри. Он потянул меня чуть ближе, так что я почувствовала запах его кожи.
— Ты ведь на самом деле хочешь, чтобы я сказал: «Я лягу на диване, Даниэлла»? — его голос понизился до шёпота, полного яда и тёмного очарования. — Хочешь, чтобы я доказал, что я «хороший парень»?
Я отрицательно мотнула головой, но это было слабое, почти незаметное движение. Лгать ему сейчас было бессмысленно.
— Я хочу... — слова застряли.
— Ты хочешь, чтобы я перестал притворяться, — закончил он за меня.
Он опустил голову. Его губы были так близко, что я чувствовала их тепло. Он не целовал, он давил на меня взглядом, дыханием, всей своей греховной сущностью.
— Ты пришла сюда, зная, чем это закончится. В этом платье, с этим взглядом. Ты хочешь, чтобы твои цветочки завяли к утру, но чтобы ты — ты — нет.
Его пальцы, всё ещё сжимающие мою прядь, потянули сильнее. Я запрокинула голову. Теперь я смотрела на него снизу вверх, и это было именно то положение, в котором он хотел меня видеть.
— Пошли спать, Даниэлла.
Это был не вопрос. Это был приказ, в котором каждое слово звучало как обещание того, что мы оба не сможем заснуть до рассвета.
Он не стал ждать. Отпустил мои волосы, обхватил мою талию сильными пальцами и одним рывком прижал к себе. Я почувствовала горячую ткань его штанов, его твёрдость, и мир взорвался. Я обхватила его шею, ища опоры, и всё, что я могла видеть в тот момент, — это его глаза.
Мы не шли. Мы скользили через гостиную, оставляя за собой нетронутыми цветы в банке и разряженный телефон.
Кровать. Серый потолок. И его руки, которые больше не были осторожными.
— Дилан... — выдохнула я, когда он навалился на меня, и его губы нашли мои.
— Тихо.
Его поцелуй был не просьбой. Он был требованием, наказанием, которое я приняла, отвечая ему с яростью, граничащей с безумием. Я больше не хотела быть «хорошей».
Мне нужен был этот огонь.