18.1 Далой скромность.
Все уже веселились. Смех, вспышки телефонов, музыка, шампанское — но я будто стояла за стеклом, наблюдая со стороны.
Вивьен болтала с Адамом, смеясь чему-то, и я невольно подумала, как легко у неё получается просто жить.
А у меня — нет.
Я вышла в коридор и начала набирать номер.
Раз.
Два.
Три.
Дастин.
Гудки.
Пустота.
Ещё раз. И снова.
Он не отвечал.
Пропустил школу.
Игнорит.
Да что с ним, чёрт возьми?
Я вернулась в комнату, нацепив на лицо улыбку, от которой тянуло щёки. Подхватила бокал шампанского, осушила его до дна. Пузырьки ударили в голову — тепло растеклось по телу, но внутри всё равно было холодно.
Руби что-то говорила, размахивая руками. Кажется, про какой-то танцевальный баттл, но я ловила слова, как сквозь воду.
Я старалась не смотреть на Дилана.
Не потому что боялась его взгляда — а потому что слишком хорошо помнила его дыхание у губ.
Эта ночь никуда не делась. Она была здесь. Между нами.
Телефон завибрировал.
Экран осветил моё лицо.
Прости, не смогу прийти.
От Дастина.
Я смотрела на сообщение несколько секунд, будто не могла прочитать. Потом сжала телефон так, что костяшки побелели.
Он издевается.
Я нарядилась ради него.
Купила это чёртово бельё.
Выпрямила волосы, выбрала платье, старалась не дрожать, не думать.
И ради чего?
Я рассмеялась. Глухо, с горечью, будто сама над собой.
Праздник?
Да уж, отличный праздник.
Ко мне подсел Адам.
Вивьен как раз ушла танцевать, волосы мелькали где-то в толпе, а я всё ещё сидела, застыв.
— Чего грустишь, именинница? — его голос был слишком весёлым.
Я машинально перевела взгляд на диван, где недавно сидел Дилан.
Пусто.
Исчез.
— Да так, личное, — выдохнула я, пытаясь спрятать дрожь в голосе.
Адам хмыкнул и достал из кармана маленький бумажный пакет.
— Хочешь развеселиться?
Я нахмурилась.
— Это что?
Он вынул кекс.
Обычный, с розовой глазурью.
— Сладкое всегда поднимает настроение.
— Ну, если только это не какой-то сюрприз, — усмехнулась я, но всё равно взяла.
Откусила.
Ещё раз.
Запила шампанским.
Сладость осела на языке, но внутри стало чуть... странно. Будто воздух стал гуще, а музыка — ближе.
Адам хлопнул меня по плечу.
— Вот и отлично! Пошли, именинница, хватит киснуть.
Он поднялся и потянул меня за руку.
Я позволила.
На танцполе уже прыгали, кто-то смеялся, кто-то целовался.
Я смеялась тоже — фальшиво, громко, чтобы никто не заметил, как меня трясёт изнутри.
Музыка гремела. Свет мигал.
И где-то за всем этим, на грани сознания, я поняла — с этим кексом было что-то не так.
Тело стало лёгким.
Слишком лёгким.
Музыка больше не била по ушам — она будто текла по венам, растекаясь теплом. Мир стал жидким, как будто кто-то под водой включил свет и заставил всё двигаться медленно, красиво, нереально.
Перед глазами — вспышки. Танцы. Свет. Смех.
А я — будто не я.
В какой-то момент я поняла, что стою между Адамом и Вивьен.
Его руки — на моей талии. Тёплые, настойчивые.
Её — на моих плечах. Её смех — прямо у моего уха.
Я двигалась в такт, не думая.
Просто следовала за ритмом, за телами вокруг, за странным лёгким счастьем, которое распускалось внутри, как дым.
Адам стоял позади, его грудь касалась моей спины, дыхание щекотало шею.
Вивьен — передо мной, её рыжие волосы светились в неоновом свете, а алое платье цепляло взгляды.
Наши движения слились — её ладони скользнули по моим рукам, наши бёдра двигались в унисон, и иногда наши груди сталкивались, вызывая короткие вспышки жара где-то под кожей.
Я смеялась. Громко, свободно.
Без мыслей. Без страхов.
Дастин?
Дилан?
Все они растворились в этом миге, в пульсе баса, в тепле тел вокруг.
Я просто позволила себе быть.
Так, как никогда раньше.
Музыка била в виски, как сердце, выстукивая безумный ритм.
Тела вокруг двигались — одно, другое, третье — и я среди них, растворяющаяся, теряющая себя.
Адам держал меня крепко, его руки скользили по бёдрам, по талии, выше — к рёбрам, будто проверяя, где заканчиваюсь я. Его пальцы впивались в кожу через тонкую ткань платья, и я не сопротивлялась.
Передо мной — Вивьен. Алое платье липло к её телу, глаза блестели в темноте, она танцевала близко, слишком близко. Наши движения сливались в одно — горячее, бесстыдное, бездумное.
Я чувствовала каждое касание, каждый выдох, и всё внутри было перемешано: шампанское, музыка, кекс, голоса.
Чужие руки, чужое дыхание, чужое тело.
И я — где-то в этом хаосе, плывущая между удовольствием и пустотой.
Мир был вязким. Воздух — плотным.
И вдруг...
Мгновение.
Я открыла глаза.
И прямо перед собой — холод.
Яркий, режущий.
Голубой.
Он.
Дилан.
Стоял у края танцпола, будто вырезанный из тьмы, сжатыми кулаками, челюстью, ходящей от ярости. Его взгляд прожигал насквозь, и всё — музыка, смех, тепло тел — рассыпалось в пыль.
Я перестала дышать.
На миг всё вокруг замерло.
А потом его рука схватила меня.
Резко. Грубо. По-настоящему.
Он потянул меня прочь, сквозь толпу, сквозь музыку, не давая опомниться.
Всё плыло — свет, люди, гул.
Мой пульс стучал в горле.
Его пальцы — как наручники, его дыхание — как приговор.
Мир снова стал реальным.
Больно реальным.
Он тащил меня по коридору — быстро, решительно, не слушая возмущённых «эй» и «отпусти».
Музыка глохла за спиной, будто кто-то прикрыл дверь к миру, где всё было просто и весело.
— Эй, куда ты меня тащишь? — выдохнула я, спотыкаясь на каблуках.
— В уборную, — коротко бросил он, не оглядываясь.
— Зачем?
— Не задавай тупых вопросов. Умыть тебя.
Я фыркнула, отдёргивая руку.
— Это я задаю тупые вопросы?
Серьёзно?
Он остановился, обернулся. Свет из коридорного окна выхватила часть его лица — челюсть сжата, глаза сверкали.
— Я написала просто из интереса, — слова вылетали сами. — А ты — «зачем тогда пишешь?»
— О боже, Кудряшка, тебе надо умыться, — он выдохнул, будто держался из последних сил.
— А я не буду умываться! — выкрикнула я, делая шаг назад. — У меня макияж, и вообще, я не обязана тебя слушать!
Я развернулась, собираясь уйти, но он резко поймал меня за запястье и повернул к себе.
Жёстко. Так, что дыхание сбилось.
— Ты думаешь, я пущу тебя обратно на танцпол, пока ты под чёртовой наркотой?
Я захихикала.
— Наркота? Что за глупости...
— Блять, — прорычал он и провёл рукой по лицу. — Я убью Адама. Но сначала — разберусь с тобой.
— Это мой день рождения! — крикнула я, чувствуя, как внутри поднимается злость, как алкоголь и кекс дерутся за контроль. — Ты не можешь мне его испортить!
Я вырвала руку и отступила.
— Хочешь командовать? Командуй кем-то другим.
Или... иди к чёрту, Дилан.
Он молчал, сжимая кулаки.
А я развернулась и пошла.
На негнущихся ногах, с гулом в голове, с сердцем, которое било не в такт музыке, а моему страху.
В ВИП-комнате свет был мягче. Руби и Грейс стояли у стола, о чём-то болтали, пока не увидели меня.
И замолчали.
— О чём говорите? — выдохнула я, пытаясь удержать равновесие, опираясь на спинку дивана.
Грейс прищурилась, коснувшись моего плеча.
— На тебя что, так шампанское подействовало?
— Ага, — соврала я, чувствуя, как пересыхают губы.
Руби наклонила голову.
— Ты сегодня ко мне поедешь?
Ах да.
Дастин.
Секс, который не состоится.
Ни сегодня, ни, возможно, никогда.
Я усмехнулась — горько, в одну сторону.
— Посмотрим.
И уставилась в никуда.
Я не знаю, сколько времени прошло.
Минуты тянулись вязко, как мёд. Шум вечеринки гремел где-то позади, но я уже не различала ни слов, ни песен — всё слилось в один бесконечный гул.
Мне нужно было немного воздуха.
Я вышла на балкон.
Небо — тяжёлое, серое, будто само устало. Дождь снова начал моросить, превращая огни города в размытые пятна.
Я облокотилась на перила и глубоко вдохнула. Холод щипал кожу, но мне было всё равно.
Сладость с губ давно ушла, но голова всё ещё кружилась.
Наркота? Не может быть. А может, и может. Кекс, шампанское, музыка — и всё растворилось в одно.
Теперь же оставалась только пустота.
Та, которая разъедает изнутри, когда праздник заканчивается, а ты вдруг понимаешь, что тебе больше не весело.
Я провела рукой по лицу, чувствуя, как макияж смазался, и тихо усмехнулась.
Прекрасно, именинница. Богиня в начале вечера, обломок — в конце.
— Вот ты где.
Я вздрогнула. Голос был низкий, хриплый.
Он.
Дилан стоял в дверях, прислонившись к косяку. На его лице уже не было ярости — только усталость и что-то, похожее на беспомощное раздражение.
Волосы чуть растрепались, тень под глазами стала заметнее. Он выглядел живым. Слишком живым.
— Уходи, — тихо сказала я, не оборачиваясь.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что если я уйду, ты свалишься с этого балкона, — он подошёл ближе, осторожно, будто боялся спугнуть.
Я усмехнулась, не глядя.
— С чего ты взял, что я такая идиотка?
— Потому что я тебя знаю, Кудряшка, — сказал он спокойно. — Когда тебе больно, ты начинаешь доказывать, что всё под контролем.
Я сильнее сжала перила.
— И что? Хочешь прочитать лекцию? Поздно.
Он замолчал.
Я всё-таки повернулась — и встретилась с его взглядом.
Эти голубые глаза. Не просто злые, не просто холодные. В них было слишком много всего: тревога, злость, вина, желание.
И что-то ещё, от чего сердце болезненно сжалось.
— Я не хотел, чтобы ты так отпраздновала, — произнёс он. — Честно.
— А я не хотела, чтобы ты пришёл, заставил меня почувствовать себя живой... а потом ушёл, будто ничего не было.
Он нахмурился, шагнул ближе.
— Ты была под кайфом, я не собирался—
— Замолчи, — перебила я, чувствуя, как по горлу поднимается ком. — Просто замолчи, ладно?
Я отступила к стене. Сердце билось быстро, дыхание сбивалось.
Он стоял в метре от меня, всё такой же. Такой, от которого невозможно спрятаться — ни телом, ни мыслями.
— Ты злишься, — сказал он.
— Нет. —
— Врёшь. —
— А ты слишком уверен в себе.
Я не двигалась.
Он стоял слишком близко — настолько, что я чувствовала тепло его тела, слышала, как выдыхается воздух из его лёгких.
Между нами — полшага, один вдох, одна глупая мысль, и всё бы сорвалось.
— Если бы ты знала, как я себя сдерживаю, Кудряшка, — его голос был низкий, с хрипотцой, будто он говорил это не мне, а самому себе.
— Тогда не сдерживайся, — вырвалось у меня. Не грубо , не дерзко — просто тихо, почти просьбой.
Он закрыл глаза.
Секунда.
Две.
Когда открыл — в них уже не было того холода, только злость и боль, скрученные в тугой узел.
— Ты не понимаешь, — произнёс он. — Ты под кайфом, не соображаешь, что говоришь.
— А может, как раз соображаю, — шагнула ближе я. Сердце билось где-то в горле, губы дрожали. — Может, впервые всё понимаю.
— Правда? — его губы искривились. — Тогда скажи, что хочешь.
— Тебя, — выдохнула я.
Он замер.
Мир будто перестал дышать.
Машины за спиной шумели сильнее, с балкона тянуло холодом, а внутри горело так, что хотелось просто рухнуть в это пламя, сгореть и не жалеть.
Он поднял руку — медленно, почти неуверенно — и кончиками пальцев провёл по моей щеке.
Тепло. Настоящее.
От этого касания у меня перехватило дыхание.
И вдруг он опустил руку.
Резко.
Отступил на шаг.
— Нет, — сказал глухо. — Не так. Не сегодня.
Я растерянно моргнула.
— Почему?
— Потому что ты сама завтра не вспомнишь половину этого вечера, — в его голосе не было ни капли насмешки, только усталость. — И я не собираюсь быть частью того, что потом покажется тебе ошибкой.
Он отвернулся, провёл ладонью по затылку, будто пытаясь сбросить всё, что только что происходило, и добавил:
— Я загружу твои подарки в машину. Пусть отец не волнуется, что ты таскаешь всё это сама.
— Дилан...
Он не обернулся.
— Надень пальто, Кудряшка. Я подожду у выхода.
Дверь за ним закрылась мягко, но звук всё равно ударил по сердцу.
Я осталась одна — с мокрыми глазами и странным ощущением, будто вместе с ним ушло всё тепло этого вечера.
Когда я вышла обратно в зал, музыка всё ещё играла, но веселье уже казалось чужим.
Я улыбалась, обнимала, кивала в ответ на пожелания — будто играла роль в пьесе, где все уже знают финал, кроме меня.
Руби спросила, куда я поеду.
— Домой, — сказала я, и голос предательски дрогнул.
Вивьен я не видела — то ли ушла в уборную, то ли растворилась в толпе.
А ему я просто махнула рукой. Без слов. Без желания что-то объяснять.
Пусть катится к чёрту со своими «кексами».
Со стола я взяла начатую бутылку шампанского и, не раздумывая, сделала глоток прямо из горлышка.
Шипучее, горькое, холодное.
Как раз в тему вечера.
Пальто забрала из гардероба на ходу. Воздух снаружи встретил прохладой, пахнущей дождём и мокрым асфальтом.
У входа стоял его внедорожник — чёрный, глянцевый, идеально вычищенный, как и всё, что касалось Дилана.
Он уже погрузил пакеты с подарками в багажник. Цветы аккуратно уложил сбоку.
Смотрелся при этом, как из другой жизни — спокойный, собранный, в своём собственном порядке, где для меня места не было.
— Вот что значит, богатые детки, — пробормотала я, подходя ближе.
Он обернулся.
Глаза — всё те же. Холодные, внимательные, прожигающие.
И прежде чем я успела сделать ещё глоток, он выхватил бутылку из моих рук.
— Эй! — возмутилась я.
Он молча подошёл к урне и бросил бутылку туда, как что-то ненужное.
Шампанское всплеснуло, зашипело, и в воздухе на секунду повис запах спирта и сладости.
— Садись, — сказал он.
Просто и жёстко, как приказ.
Без лишних слов. Без объяснений.
Я посмотрела на него.
Хотела огрызнуться. Сказать, что не его дело, где мне сидеть и с кем ехать.
Но вместо этого просто выдохнула и открыла дверцу.
Салон встретил теплом и тишиной.
Он сел за руль, включил фары, и дождь за окном превратился в серебристые линии.
Я смотрела в окно, а где-то под рёбрами всё ещё жило то ощущение — между злостью, усталостью и чем-то, что я не хотела называть.
Он не сказал ни слова.
Просто завёл двигатель.
Я перевела взгляд на его руку, сжатую на руле — костяшки были распухшие, синеватые, словно кто-то постарался и оставил метки, как у Адама.
— Что с рукой? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не дрожал.
— Упал, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от дороги.
Я фыркнула и, чтобы растоптать в себе остатки пафосной обиды, сделала вид самой довольной и прыткой:
— Ахаха, смешно. Не зря я решила с тобой дружить.
Он хмыкнул, и в этом хмыканье было столько терпения, сколько обычно хватает на идиотов.
— Ты решила? — переспросил он, будто не веря.
— Конечно, — сказала я гордо и чуть выпрямилась в сиденье, потому что почему бы и нет — сегодня я былa принцессой, и пусть хоть сама себе это подтверждаю.
— А куда мы едем, — промурлыкала я, глядя в окно, — лес в другую сторону.
— Ко мне в квартиру, — ответил он ровно.
— Почему не домой? — спросила я, потому что гордость ещё жила и требовала объяснений.
— Ты в стельку пьяна, да ещё и, судя по всему, под влиянием других веществ— думаю, после такого мистер Хантер до старости тебя никуда не выпустит, — сказал он, не поднимая глаз, и в голосе проскользнула сухая усмешка.
— И то верно, — пробормотала я, в душе зная, что он прав, и в этой правоте был странный комфорт.
Потянувшись, я схватила пакет на заднем сиденье — подарок от Адама — и тут же взорвала салон смехом: из пакета выглянул вибратор и пара пушистых наручников, уместно розовых и совершенно нелепых в этом вечернем свете. Я прыснула, потому что в такой момент всё казалось одновременно смешным и жалким.
У Дилана глаза расширились до неприличных размеров, будто он увидел призрак, и рука на руле едва не задрожала.
— Я его точно убью, — выдавил он сквозь зубы, и в этой фразе было меньше шутки, чем угрозы.
Я только рассмеялась ответно, отложила пакет обратно и, чувствуя, как под кожей садится усталость, прислонилась к стеклу. Он снова не сказал ни слова, но машина легко снова набрала скорость, и мы погрузились в ночной город, который медленно стирался дождём и светом, а между нами висела эта стянутая нитка — напряжённая, ненадёжная и, в то же время, странно тёплая.
Я смотрела на него спокойно, но в голосе шла провокация, которой я не стеснялась:
— Почему сегодня не было Молли?
Он не отрывал глаз от дороги, сжал руль чуть сильнее, и в тёмном стекле отразилось его лицо — серьёзное, собранное.
— А почему она должна быть? — отрезал он.
Я не уступала. В ответ на вопрос — вопрос, и я знала, как это действует на него:
— Вопрос на вопрос. Но отвечу сама: она твоя девушка, а мы этой ночью целовались и сегодня на балконе почти... ясно высказали, что хотим одного и того же.
Он нажал на газ, машина ускорилась, и город за окном поплыл в полосы света; казалось, он мчится не просто к квартире, а прочь от любой возможности объяснить то, что между нами на самом деле происходит. Я прикусила губу, расстегнула ремень и, не колеблясь, наклонилась к нему.
— Скажи, — тихо, почти шепотом, — ты хочешь меня?
Моё движение было медленным и намеренным: ладонь легла ему на колено и, будто по инерции, стала подниматься выше. Я не играла в кокетство — я проверяла границу и ждала, как он её проведёт.
Он застыл. На миг всё в салоне сузилось до звука его дыхания и того, как пульс бился у него в висках. Рука, которая до этого держала руль с уверенностью, задрожала.
— Ты играешь со мной? — спросил он негромко, и в словах прозвучала не злость, а усталость.
— И заметь, — ответила я ровно, — впервые. Обычно этим занимаешься ты.
Его плечи дернулись, и он вдруг резко притормозил, выворачивая руль к обочине; машина мягко остановилась под уличным фонарём, и дождь на пару секунд заглушил все звуки города. Он повернулся ко мне, и в свете приборной панели голубые глаза были слишком близко, чтобы лицемерно спасать дистанцию.
— Да, — наконец сказал он тихо, так, что слова едва дождались уха. — Хочу.
Я приподняла платье и без смущения оседлала его колени, чувствуя, как кожа его джинсов натягивается подо мной; в этот момент мир сузился до его лица, до артерии на шее, до тех самых голубых глаз, которые горели не как раньше — болезненно и ровно, как холодный огонь.
Я не церемонилась. Сняв маску фальши и усталости, заговорила прямо, почти грубо, потому что меня тошнило от двусмысленностей:
— Так почему ты думаешь, что это ошибка? Что ты воспользуешься мной, когда я в таком состоянии? Я хотела тебя в ту ночь и хочу сейчас, но я помню, что делала, я была трезва тогда, так просто ответь на вопрос.
Его пальцы инстинктивно обняли мою талию, и я прикусила губу, чтобы хоть как-то унять бешеное сердцебиение. Оттянув меня чуть сильнее к себе, он посмотрел так близко, что я могла бы прочесть там все оправдания и все желания мира.
— Скажи прямо, — добавила я, и тон был уже не требованием, а вызовом: — Ты трахнешь меня этим вечером? Или мне вызвать такси и поехать к Дастину?
— Трахнуться с кем-то хочешь? — его голос был негромким рычанием, полным презрения и какой-то жуткой, тёмной притягательности. Прямо в лицо. Каждое слово – удар, но удар, от которого не хочется защищаться.
— А такое тебе нравится? — он сжал сильнее моё горло. Не так, чтобы лишить сознания, а ровно настолько, чтобы мозг отключился, оставив место лишь для инстинктов.
Я почувствовала, как моё тело отреагировало раньше, чем мозг успел обработать опасность. Глаза закатились, но это было не от боли, а от внезапно нахлынувшей волны тёмного, грязного наслаждения. Чёрт. Это было так неправильно, так опасно, и это возбуждало до дрожи. Внутри что-то щёлкнуло, и я перестала быть просто жертвой, превратившись в хищницу, которая нашла свою добычу.
Между ног стало невыносимо жарко, пульсировало низким, тягучим желанием. Я подалась вперёд, инстинктивно, без всякого приличия. Стала тереться о твёрдую, угрожающую выпуклость, которая давила мне на бедро, и моё тихое, почти неслышное мычание растворилось в пространстве между нами. Это было приглашение. Вызов. И он его понял. Мгновенно. Ярость в его глазах сменилась чем-то более тёмным и голодным. Он ослабил хватку на шее, чтобы схватить меня за бедро, прижимая к себе с такой силой, что я почувствовала себя его частью. И это было всё, чего я хотела.