Кодекс избранных

Утро встретило меня запахом свежесваренного кофе и тихим потрескиванием дров в камине — редкий, почти забытый уют, от которого стало немного стыдно за свои ночные мысли. Спускаясь по лестнице, я ещё не до конца проснулась и поэтому вздрогнула, когда внизу оказалось темно: шторы были задернуты, а комната погружена в мягкий полумрак, в котором еле угадывались очертания мебели.

И вдруг из колонки заиграло «Happy birthday to you».

Невольно выдохнув, я замерла на последней ступеньке, не сразу осознавая, что происходит, — и тут из-за угла вышла мама. В руках у неё был торт, украшенный неровными кремовыми розами, а сверху горели две цифры — восемнадцать. От свечей на её лице дрожали тёплые отблески, и она улыбалась так искренне, как будто верила, что этот день действительно что-то значит.

Я почувствовала, как в горле защипало. Хотелось сказать хоть что-то, но вместо этого я просто посмотрела на них — на маму, на папу, стоящего рядом, — и подумала: пусть этот день пройдёт по плану. Без лишних слов, без ссор, без воспоминаний, которые всё портят.

Я наклонилась над тортом, задержала дыхание и задула свечи. В воздухе запахло ванилью и воском.

— С днём рождения! — мама поставила торт на стол и обняла меня так крепко, будто я всё ещё её маленькая девочка, а не человек, который сегодня официально стал взрослым. Её ладони пахли чем-то домашним — выпечкой и кремом для рук, и я вдруг поняла, как давно мы не обнимались просто так, без повода.

Папа включил свет, и комната вспыхнула теплом: на стенах заиграли тени, в окнах отразилось осеннее небо. Он подошёл, поцеловал меня в макушку и сказал своим низким, чуть усталым голосом:
— С днём рождения, принцесса.

Я улыбнулась, уже по-настоящему. Без натянутости, без внутреннего шума. Всё в этом моменте было правильным — их голоса, запах кофе, неровные свечи, чуть подгоревший край торта. Хотелось, чтобы этот кусочек утра остался со мной подольше, потому что именно в таких мелочах и прячется то, что потом называют домом.

Я заискивающе посмотрела на папу, стараясь изобразить ту самую улыбку, перед которой он обычно сдаётся.

— Мне кажется, — протянула я, глядя на него снизу вверх, — в честь моего дня рождения ты хочешь дать мне поводить свой «мерс»?

Папа отложил чашку кофе, посмотрел на меня поверх очков, как делает каждый раз, когда хочет казаться строгим, и спокойно произнёс:
— Ни за что в жизни.

Но уголки его губ дрогнули, и я увидела ту самую улыбку — тёплую, чуть усталую, но настоящую.

— Ну, попытаться стоило, — хмыкнула я и села за стол, чувствуя, как внутри постепенно расправляется что-то мягкое, домашнее.

Мама поставила передо мной бархатный футляр, и я сразу насторожилась.

— Это тебе, — сказала она, обменявшись взглядом с папой. — От нас обоих.

Я аккуратно открыла крышку, и свет из лампы скользнул по белому золоту. Внутри лежали серьги и кольцо с рубинами — глубокими, как вино. На секунду мне показалось, что это даже слишком дорого, слишком взрослое, будто я ещё не заслужила.

— Они... потрясающие, — выдохнула я и, не сдержавшись, обняла обоих. Мама пахла ванилью и утренним кофе, а папа — чем-то знакомым, надёжным, как кожа его перчаток зимой.
— Вы у меня самые лучшие.

— Это да, — фыркнула мама, уже разрезая торт. — Не спорим.

Я засмеялась, и в этот момент всё было просто. Без тайн, без лишних мыслей, без внутренних бурь. Только мы, наш дом и капли дождя, всё ещё бьющиеся в окно.

— Дочь, — мама посмотрела на меня поверх ножа, — уже середина октября. Тебе не будет холодно в короткой юбке и гольфах?

Я закатила глаза и махнула рукой:
— Мам, я взрослая, помнишь? Сегодня официально.

— Вот именно, — вставил папа, отпивая кофе, — теперь сама будешь отвечать за последствия.

Я усмехнулась.
Да, взрослая. Но, кажется, именно в такие моменты чувствуешь себя ребёнком сильнее всего.

Папа подвёз меня до школы, как всегда, с включённым радио и своими короткими комментариями о пробках и безумных водителях, но в его голосе сегодня звучало больше мягкости, чем раздражения. Он пожелал мне удачи и, прежде чем я выскользнула из машины, кивнул:
— Наслаждайся своим днём, принцесса. Ты заслужила.

Я только улыбнулась и закрыла за собой дверь, не зная, что именно заслужила — покой или хаос, — но решила не думать об этом.

В школе всё было на удивление спокойно.
Весь класс официально поздравил меня — кто-то с криками, кто-то с ленивыми хлопками, а кто-то просто кивнул с улыбкой. Даже наша химичка, обычно жаждущая крови и контрольных, решила проявить милосердие и не вызвала меня к доске. Это я точно засчитала в категорию «удач дня».

Грейс, Руби и Рид подбежали ко мне на перемене, сияя так, будто сами праздновали день рождения.

— Подарок вечером, — сказала Грейс, загадочно подмигнув.

Я только рассмеялась, но где-то внутри кольнуло лёгкое беспокойство — почему-то всё казалось слишком правильным, будто перед бурей всегда бывает такое же тихое небо.

И вот что действительно смутило — ни Дилана, ни Дастина сегодня не было.

Обычно хотя бы один из них маячит где-то поблизости, заполняя пространство своей хаотичной энергией, но сегодня — ничего. Ни намёка, ни слуха, ни привычной неразберихи, которую они всегда приносят с собой.

После последнего урока я подловила Адама у шкафчиков. Он — один из тех, кто вечно рядом с Диланом, всегда с ухмылкой, с прищуром, будто знает больше, чем говорит.

— Привет, — окликнула я, пока он застёгивал куртку. — Не знаешь, почему Дилан не пришёл?

Он повернулся, бросил на меня быстрый взгляд, потом отвёл глаза и провёл рукой по шее.

Только тогда я заметила его костяшки — красные, распухшие, с тонкими ссадинами.

— А что, он не отвечает? — спросил он спокойно, но взгляд был настороженный.

— Не стала писать, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Думала, ты знаешь.

Он пожал плечами.

— Не видел его со вчера.

— Поняла. Ладно, увидимся вечером.

Я махнула ему на прощание, и он лишь коротко кивнул, уходя в противоположную сторону.

В груди зашевелилось что-то неприятное — не страх, нет, просто это странное ощущение, когда чувствуешь, что в воздухе есть недосказанность.

Я вышла на улицу, где уже стягивались серые облака, и направилась к машине Руби и Рида.

Я поднялась наверх, закрыла за собой дверь, включила воду и надолго задержалась под душем. Тёплые струи смывали усталость, мысли, сомнения — всё, кроме упрямого пульса ожидания под кожей. Когда вышла, пахла ванилью и чем-то тихим, успокаивающим.

Секс с Дастином не отменялся.
План есть план, и если уж я решила поставить точку в своём вечном «а что, если», то я это сделаю. Хоть из-под земли его достану.

Я надела халат, села перед зеркалом и включила выпрямитель. Кудри сегодня не хотелось. Хотелось гладкости, контроля, чего-то нового, будто выпрямленные волосы могли сделать меня взрослой не только на бумаге.

В дверь постучали, и мама, как обычно, не дождавшись ответа, вошла сама.

— Разбирала свой гардероб, — сказала она, улыбаясь, — и нашла вот это. Смотри, какое платье откопала.

Она разложила его на кровати, и я непроизвольно подошла ближе.

Чёрное платье, будто сотканное из тьмы и искушения. Глубокое декольте соединялось тонкими переплетениями шнурков, которые смело скользили вдоль талии, чуть касаясь линии бёдер.

Материя — полупрозрачная, струящаяся, — выглядела так, будто жила своей жизнью, подчиняясь только телу, что его наденет.

Боже. Оно было превосходным.
Почти опасным.

— Мам, оно идеально. Сколько ему лет? — спросила я, не отрывая взгляда.

— Покупала до твоего рождения, ещё в Испании. — В её голосе было что-то ностальгическое, как будто вместе с платьем она достала кусочек своей прежней жизни. — Но так и не надела.

Я провела пальцами по ткани, чувствуя подушечками прохладу и гладкость.

— Я хочу его померить.

Мама чуть приподняла бровь, уголки губ дрогнули.

— Я так и знала, — сказала она тихо, с тем странным выражением, где гордость и тревога переплетаются, — тебе к лицу всё, что с характером.

Выпрямив волосы и надев то самое бельё с прорезями, которое я берегла для «особого случая», я подошла к кровати и взяла мамино платье. Ткань мягко скользнула по коже, прохладная и немного дерзкая, будто знала, какое впечатление произведёт.

Когда я натянула его и встала перед зеркалом, то замерла.

Оно было восхитительным.

Слишком открытым, слишком взрослым, слишком... правильным.

Каждая линия подчёркивала то, что я привыкла прятать.

Мы с мамой и правда одной комплекции — разве что у меня грудь поменьше, зато бёдра крепкие, а попа, как ни крути, держит форму.

Я покрутилась перед зеркалом, оценивая отражение с лёгким удивлением, будто смотрела на кого-то другого. Волосы, идеально прямые, падали до талии, макияж лёг ровно — ни одной размытой линии, ни одной тени не на месте. На шее поблёскивал подарок от Дилана, тонкий кулон, почти невесомый, но сейчас он почему-то казался слишком заметным.

Я прикусила губу. И, прежде чем успела передумать, взяла телефон.

Пальцы сами напечатали сообщение:
— Привет, почему в школу не пришёл?

Ответ пришёл сразу, как будто он держал телефон в руках и ждал.
— Переживаешь?

Я закатила глаза.
— Нет.

Пауза. Несколько секунд тишины, потом — ещё одно сообщение:
— Зачем тогда пишешь?

Меня словно обдало холодом. Он, как всегда, умел одним словом свести всё на нет — все эмоции, все попытки казаться безразличной.

Я фыркнула, бросила телефон на кровать и откинулась на спинку кресла.

— Идиот, — выдохнула я, глядя в потолок.

Но где-то глубоко внутри знала — если бы он сейчас написал ещё одно сообщение, хотя бы одно слово, я бы всё равно ответила.

Платье оказалось длинным, и я решила не надевать заранее приготовленные чулки — они всё равно бы только запутались в этих мягких, почти невесомых складках ткани. Нашла чёрные туфли на среднем каблуке, те самые, которые мама называла «скромно, но со вкусом». Посмотрела на себя в зеркало и невольно улыбнулась. Сегодня я действительно выглядела, как богиня, — не та, что спускается с Олимпа, а та, что просто знает себе цену.

Время приближалось к назначенному часу. Телефон мигнул сообщением:
«Не приезжай заранее, мы всё готовим. И без подсматривания.»

Мило. И немного подозрительно. Но я решила не задавать лишних вопросов.

Ехать собиралась на такси, так что, бросив последний взгляд в зеркало — на отражение, в котором, кажется, впервые увидела не девочку, а женщину, — я взяла сумочку и вышла из комнаты.

На первом этаже пахло мятным чаем и чем-то тёплым, домашним. Мама как раз расставляла чашки, а папа читал новости в телефоне.

Когда я спустилась, мама ахнула и прикрыла рот ладонью:
— Ты прям Афродита, дочь.

Папа поднял взгляд от телефона, и я почти услышала, как в нём оборвалось дыхание. Он кашлянул, пытаясь скрыть реакцию.
— А не слишком открытое для ночного клуба?

— Пап, — протянула я с усмешкой, — думаешь, я не знаю, что ты попросил дядю Кэпа приглядеть за мной? Всё будет нормально.

Он поднял брови, но промолчал. Мама, наоборот, посмотрела на него с тем мягким упрёком, в котором больше нежности, чем осуждения.

— Это моё платье, — сказала она. — Я его так и не надела. Эх, молодость прошла незаметно.

Папа встал, подошёл к ней и, прежде чем она успела что-то сказать, легко поднял её на руки.

— Мы всё ещё молоды, Белоснежка, — сказал он, кружась с ней прямо посреди кухни. — Смотри, какую принцессу вырастили.

Мама смеялась, звонко и искренне, а я смотрела на них и чувствовала, как в груди что-то щемит — то ли от любви, то ли от зависти к их простому, тихому счастью.

Папа всегда хотел большую семью — трёх детей минимум. Но мама едва пережила мои роды, и врачи сказали, что повторять нельзя. После этого они больше не пытались. И всё же, когда я смотрела на них сейчас — на то, как они держатся друг за друга, как смотрят глазами, где нет ни скуки, ни усталости, — я понимала: им хватило одного ребёнка, чтобы быть счастливыми.

И мне вдруг захотелось того же — не в идеальной картинке, не в словах, а в настоящем, где человек рядом не уходит, не пугается, не ломает.

Такого, как папа. Пусть и немного с характером, пусть иногда выводит, но честного и преданного.

Мама с папой познакомились, когда им было по семнадцать.

А я... не знаю.
Может, мне просто ещё рано.
Или уже поздно — для наивности.

Я накинула пальто поверх платья, чувствуя, как холодная ткань чуть остужает кожу, и вызвала такси.

— Я пошла. До завтра, — крикнула из прихожей, поправляя сумочку на плече.

Папа поставил маму на пол и, не удержавшись, погрозил мне пальцем, изображая суровость.

— Смотри без глупостей.

— Не больше одного бокала шампанского! — добавила мама, уже из кухни, где пахло корицей и тестом.

— Хорошо, — улыбнулась я, уже застёгивая пальто.

Я вылетела за дверь, чувствуя, как лёгкий ветер подхватывает волосы.
Ага, один бокал.

Для моего плана охмурения и бутылки не хватит.

Такси подъехало почти сразу, мягко осветив фарами подъездную дорожку. Я села на заднее сиденье, чувствуя под пальцами прохладную кожу обивки, и сказала адрес.

От нашего дома в лесу до города — минут тридцать, но именно это расстояние я любила больше всего. Почти весь путь пролегал через густые ели, чёрные и мокрые от дождя. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев и капли, падающие с веток, и всё вокруг казалось будто частью другого мира — тихого, загадочного, без суеты.

Я облокотилась на стекло и посмотрела на отражение.

В нём была девушка в чёрном платье, с прямыми волосами и чуть прикушенной губой.
Взрослая. Решительная.

И всё же где-то под этой уверенностью пульсировала дрожь — лёгкая, как от предчувствия.

Дождь становился сильнее, капли сбегали по стеклу, сливаясь в извилистые дорожки.
Я глубоко вдохнула и шепнула себе почти неслышно:
— Всё. Даниэлла. Не переживай. Всё пройдёт отлично.

Но почему-то сердце не слушалось.
Словно знало, что такие слова — не обеты, а приметы.

И я не ошиблась.

У клуба меня встретила Грейс — сияющая, как новогодняя гирлянда. Помимо её привычных цветных прядей, в волосах блестел разноцветный дождик, а короткое платье было усыпано блёстками, так что она буквально отражала свет прожекторов.

— Вау, ты прям богиня! — воскликнула я и обняла её.

— Ну уж не красивее тебя, красотка, — хмыкнула она, отстраняясь и оценивающе оглядывая моё платье. — Пошли, все уже пришли.

Я сдала пальто в гардероб и последовала за ней, но, к моему удивлению, мы пошли не в сторону главного зала, откуда доносился гул басов и крики, а вверх по лестнице. Грейс толкнула неприметную дверь, и я оказалась в ВИП-комнате.

Она была идеальной — уютный полумрак, мягкие диваны, свет от люстры, падающий золотыми бликами на полированные столы. Из комнаты можно было спуститься прямо на танцпол или выйти на маленький балкон, откуда открывался вид на танцующих внизу.

Как только мы переступили порог, комната взорвалась звуками.

— С днём рождения!!!

Конфетти брызнуло со всех сторон, сверкая в свете ламп. Я рассмеялась, прикрывая лицо руками. У стены стояли букеты и пакеты с подарками, кто-то уже успел включить музыку, а кто-то снимал всё на телефон.

— Спасибо, ребята, — выдохнула я, всё ещё улыбаясь.

Первой ко мне подлетела Руби — обняла крепко, как будто не видела вечность. На ней были джинсы, короткий топ и та самая уверенность, которой я ей вечно завидовала.

Следом подошёл Рид, потом ещё несколько ребят из класса — даже Адам, со своей вечной ухмылкой и разбитыми костяшками, притянул меня к себе в коротком, но неожиданно тёплом объятии.

— Готова веселиться, красотка? — спросил он, приподняв бровь.

Я только хмыкнула.
— А у меня есть выбор?

Он рассмеялся, отступил, и я уже хотела что-то сказать, но взгляд сам собой скользнул ему за спину.

И сердце пропустило удар.

Дилан.

Он всё-таки пришёл.

Стоял, как всегда, не спеша, чуть в стороне, будто наблюдал за всем с лёгким равнодушием, но я видела — глаза у него были внимательные, цепкие. На нём — простая чёрная футболка, сидящая так, что грех было не заметить его фигуру, и татуировки, извивающиеся по рукам. Пирсинг в брови ловил свет, вспыхивая серебром.

— С днём рождения, — сказал он тихо, подходя ближе.

Прежде чем я успела ответить, он отодвинул Адама, будто того просто не существовало, и обнял меня.

На мгновение я застыла.

Его руки были тёплыми, запах — тем же самым: сигареты, лес, немного дождя. И это было... странно.

После ночи, о которой я старалась не думать, чувствовать его так близко — почти невыносимо.

— Спасибо, — ответила я, чуть тише, чем хотела.

Он отстранился первым, но его взгляд остался на мне, будто хотел сказать больше, чем позволял момент.

И, может, если бы не музыка, не смех друзей, не блеск гирлянд — я бы спросила, что всё это значит.
Но праздник только начинался.

А я не собиралась позволять себе портить его.

Двери распахнулись, и в комнату вошёл дядя Кэп — в своих вечных джинсах и кожаной куртке, с огромным тортом в руках.

— Ну что, именинница! — крикнул он, и в ту же секунду все подхватили песню.

Аплодисменты, смех, вспышки телефонов.
Я стояла посреди комнаты, пока в воздухе кружилось конфетти, и чувствовала, как что-то мягко щекочет внутри — не восторг даже, а просто тепло.

Без лишних желаний, без пафоса. Я просто задула свечи и улыбнулась.

Музыка снова заиграла, официанты вынесли закуски и шампанское, кто-то уже кричал тост, а дядя Кэп кивнул мне — мол, пойдём.

Мы отошли в угол, где басы уже не гремели, а голоса звучали приглушённо.

— Я надеюсь, вы не собираетесь нажираться в хлам, — пробурчал он, глядя поверх очков.

— Конечно нет, — изобразила я примерную улыбку.

— Я надеюсь, что именно ты не станешь. Иначе твой отец мне голову свернёт.

Я не удержалась от улыбки.

— Не переживай, всё чинно и благородно. Я же взрослая теперь.

— Вот это-то меня и пугает, — хмыкнул он. — Ладно, я в кабинете. Если что — сразу беги.

— Хорошо, дядя Кэп. Всё будет отлично.

Он покачал головой — с тем самым выражением, где смешались усталость и нежность, — и ушёл.

Я сделала шаг в сторону и тут же заметила, как ко мне несётся Вивьен — в коротком алом платье, сияющая, как всегда, будто сама и есть праздник. Её рыжие волосы собраны в высокий хвост, щеки раскраснелись от ветра или бега.

В руках — пакеты с лентами, один явно с подарком.

— Прости, что опоздала! Такси ждала вечность! — она запыхалась, но улыбка не сходила с лица.

— Главное, что ты пришла, — я обняла её крепко. От неё пахло карамелью и дорогим парфюмом.

— Это тебе! — протянула она пакет.

— Спасибо! — я заглянула внутрь, но она уже махнула рукой.

— Потом посмотришь!

Мы рассмеялись, и я, всё ещё держа её за руку, спросила:
— А где твой брат?

Вивьен замерла.
— А его тут нет?

— Нет.

— Странно... — она нахмурилась. — Я ему звонила перед тем как выезжать. Он не ответил, я думала, просто пошёл вперёд.

Моё сердце сделало лёгкий скачок.
— Может, опаздывает?

— Может, — она пожала плечами, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Хотя Дастин обычно не опаздывает.

Я хотела сказать что-то лёгкое, вроде «да брось, наверняка застрял где-то по дороге», но язык не повернулся.

Потому что где-то глубоко внутри уже было это мерзкое предчувствие — тонкое, как нитка дыма, но от него хотелось сбросить каблуки и просто бежать.