Кодекс избранных

Сон был странный. Я шла по лесу, по узкой тропинке, петляющей между черных, словно обугленных деревьев. Воздух был густой, вязкий, как дым, пах гарью и железом. Под ногами хрустели сухие листья, но звук был глухим, будто приглушённый водой. Луна висела низко, почти касаясь верхушек сосен, и её свет был неправильным — красноватым, будто кто-то окрасил его кровью.

— Ау... ты тут? — мой голос прозвучал сдавленно, как будто кто-то держал меня за горло.

Ответа не было. Только ветер, шевелящий мёртвые ветви.

Я пошла дальше. С каждым шагом темнота становилась плотнее, давила. Ветки тянулись к волосам, царапали кожу. И вдруг — силуэт впереди. Высокий, спокойный. Стоял ко мне спиной.

— Дастин? — позвала я, и сердце будто сжалось. Он не ответил, но я знала, что это он. Узнала бы эту походку среди тысячи.

Я подошла ближе. Он повернулся. Лицо было не его. То есть — вроде бы его, но искажённое. Улыбка растянута до боли, глаза — черные, как омут.

— Нашла, — прошептал он. Голос был сухой, холодный. — Теперь не отпущу.

Он протянул ко мне руку, пальцы покрыты чем-то тёмным, липким. И прежде чем я успела отпрянуть, позади раздался треск.
Из темноты шагнул кто-то другой.

— Не трогай её, — голос низкий, спокойный, но в нём была угроза. Дилан.

Он стоял в нескольких шагах, глаза сверкали в полутьме. На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая у горла, и ветер трепал его волосы.

— Она сделала выбор, — произнёс Дастин, не отпуская меня. — И тебе сюда нельзя.

— Зато тебе — пора, — сказал Дилан и шагнул вперёд.

Я попыталась крикнуть, но горло сжалось. Всё вокруг дрогнуло. Тьма, словно дышащая, начала оплетать Дастина, и он засмеялся. Смех был мерзкий, изломанный, почти звериный.
Дилан протянул ко мне руку.

— Дани, — его голос был ближе, тихий, отчаянный. — Проснись.

Тьма метнулась к нему, но я успела коснуться его пальцев. Мгновение — и всё исчезло.

Я резко села на кровати. Пот, сбившееся дыхание. Комната — тихая, неподвижная. Только на груди холодно.
Цепочка.
Кулон — маленький замок — был горячим, будто только что из огня.

И мне показалось, что из-за окна кто-то смотрит.
Тень — всего на миг.

Но достаточно, чтобы я поняла: это был не просто сон.

Не успела я выдохнуть от облегчения, как закричала.

На кровати кто-то сидел. Тень. Контур плеч. Глаза, сверкающие в темноте.

Он успел — зажал мой рот ладонью, горячей, шершавой, пахнущей никотином и лесом после дождя. Я дёрнулась, билась, ногти впились в его запястье.

— Тсс, это я.

Голос. Этот хриплый, ленивый, растягивающий слова голос.
Дилан.

Он убрал ладонь, и я резко вдохнула, будто только что вынырнула из воды.

— Что ты... что ты делаешь?! Ты же уже приходил! Зачем ты залез в мою комнату, пока я сплю?!

Он не отвечал сразу. Просто сидел, дышал слишком близко.

— С днём рождения. Теперь ты совершеннолетняя.

Я прищурилась, пытаясь рассмотреть его.
— У тебя всё хорошо?

Потянулась к светильнику, но он поймал мою руку, мягко, но настойчиво.

Темнота между нами сгустилась, будто стала плотнее.

— Я хочу тебе кое-что подарить, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было что-то хищное.

— Ты уже подарил. Кулон. Буквально несколько часов назад.

— Этого мало.

Он наклонился ближе, и я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом.

Воздух между нами вибрировал от напряжения.
Мой пульс сбился с ритма.

— Дастин, что ты делаешь? — вырвалось машинально.

Тишина. Тяжёлая.
Боже.

— Дилан. Я... я хотела сказать Дилан.

Он тихо рассмеялся. Без радости.
Этот смех был как трещина по стеклу — тонкий, болезненный.

— Ты спросишь, больно ли мне? — его голос стал ниже, грубее. — Да, кудряшка, чертовски больно.

Он не дал мне времени ответить.
Миг — и его тело прижало меня к постели.
Тепло, вес, запах дыма и чего-то дикого.
Его губы нашли мои, властно, резко.

И в тот момент я перестала понимать, где границы — между злостью и желанием, между страхом и тем, чего я на самом деле хотела.

Его язык скользнул внутрь, и я почувствовала металл. Пирсинг.

Холодный, гладкий. Контраст с его тёплым дыханием.

Странно. Возмутительно.
Слишком живое ощущение, чтобы просто оттолкнуть.

Я не двигаюсь.
Не потому что не могу — потому что не знаю, надо ли.

Его ладони держат моё лицо, как будто я — что-то драгоценное, но сломанное.
Как будто он сам не уверен, хочет ли починить... или добить.

— Дилан... — выдыхаю я, но это уже не протест, скорее вопрос, запутавшийся между пульсом и дыханием.

— Не говори, — шепчет он.

Его голос — будто наждаком по нервам, и всё внутри дрожит от этого тембра.

— Просто дай мне побыть рядом. Хоть сегодня.

Он скользит губами по моей щеке, к уху, чуть прикусывает кожу, и мне кажется, что весь воздух в комнате стал горячим.

Слишком тесно. Слишком близко.

— Ты не должен быть здесь, — выдавливаю я, но даже себе не верю.

— Я знаю, — отвечает он, не отстраняясь. Его дыхание щекочет мою шею. — Но я всё равно пришёл.

Пауза. Тишина.

Где-то за окном скрипит дерево, дождь капает по подоконнику, а между нами — только темнота и наше дыхание.

— Ты сказала "Дастин", — наконец произносит он.
Я сжимаюсь.

— Это было случайно, — говорю быстро. Слишком быстро.

— Знаю. — Он улыбается, но в этой улыбке — горечь. — Просто интересно, о ком ты думаешь, когда смотришь на меня.

Он подаётся вперёд, и наши лбы сталкиваются.

— Скажи мне правду, кудряшка. Хоть раз.

Я молчу. Потому что правда — опаснее всего, что может прозвучать между нами.

Потому что если скажу — всё рухнет.

Но он всё равно чувствует.

Пальцы спускаются по моей шее, по ключицам, будто читают меня на ощупь.

— Вот она ты, — шепчет он. — Всегда такая упрямая, но смотри, как дрожишь.

Я сжимаю простыню.
— Дилан, остановись.

— Скажи, и я уйду. — Он прижимается ближе, губами к углу моего рта. — Но ты не скажешь.

И правда, я не говорю.

Потому что внутри уже что-то трещит — не от страха, а от того, что я устала сопротивляться.

Он снова целует — глубже, жаднее.
На вкус — сигареты, грех и обещание чего-то, чего не должно быть.

Пирсинг цепляется за мой зуб, и я почти теряю голову.

А потом он вдруг отстраняется, резко, будто выдернули из сна.

Смотрит.
Тяжело дышит.
— Чёрт... — шепчет. — Я не должен был.

Он встаёт, и матрас выдыхает вместе со мной.
Шорох ткани, звук шагов к окну.

— С днём рождения, кудряшка, — тихо бросает он, и в голосе — всё: злость, боль, нежность, от которых невозможно спрятаться.

Щёлчок — окно.
Холодный воздух врывается в комнату.
А потом его нет.
Только запах сигарет и леса остаётся на подушке рядом.

Я всё так же лежала, не двигаясь.
Пульс ещё не вернулся в норму.
Грудь поднималась рвано, будто воздух стал гуще, тяжелее.

Мне это... приснилось?

Пальцы сами потянулись к губам.
Горели.
Как будто там ещё остался он — его дыхание, его вкус, металл его проклятого пирсинга.

Я села, похлопала себя по щекам.
Щипнула.
Боль есть. Значит — реальность.

Выключатель щёлкнул, и тёплый свет фонаря разлил по комнате тени.
Дождь бил в окно, ровно, ритмично, будто издевался.
Размывал горизонт. Мою голову. Всё.

Я подошла ближе. Стёкла запотели.
Провела пальцем по каплям. Линия тут же расплылась.
Как и всё между нами.

И как мне теперь смотреть ему в глаза?

На той вечеринке...

Его голос, хриплый, низкий, всплыл в памяти, как заноза.

«Может, я ревную тебя вообще ко всем.»
«Хорошо. Но знай, кудряшка, я умею ждать.»

Я тогда рассмеялась.
Глупо. Наивно.
Подумала — очередная шутка Дилана, очередная игра, в которой он всегда выигрывает.

Но, чёрт, он ждал.
Целый месяц.

Вечеринка была в начале сентября.
Сейчас — середина октября.
Шесть недель тишины.
Шесть недель, пока я успела убедить себя, что между нами — ничего.

А теперь...

Я уткнулась лбом в холодное стекло.
Вдохнула запах дождя.
Теперь всё понятно. Его смех, когда я бросила «друзья навеки».
Он тогда чуть не задохнулся, но ничего не сказал.
А я думала, просто пьян.

Дилан и дружить?
Он не дружит. Он разрушает. Медленно, с улыбкой, будто это искусство.

Я оттолкнулась от окна и рухнула обратно на кровать.
Подушка мягко приняла меня, и я заорала в неё, как будто могла криком вытащить всё, что перепуталось внутри.

Он встречается с Молли.
Молли.
Девушка с пустыми глазами и идеальной укладкой.
Он целует её на глазах у всех, а ночью... приходит ко мне.

А я?
Я планировала переспать с Дастином.
Вот ирония, чёрт возьми.
Хотела отвлечься.
Забыть его.
Показать себе, что всё под контролем.

Теперь всё вышло наоборот.
Контроль — дым.
Я — пепел.
А он?
Он, как всегда, остался тенью у окна.

Я прижала подушку к лицу и закричала снова — громче.
Чтобы заглушить собственное имя, которое, кажется, теперь звучит только с его голосом.