Кодекс избранных

Следующий день с самого утра был похож на катастрофу в прямом эфире. Мама с самого рассвета маршировала по дому, как командир на поле боя — с тряпкой вместо сабли и списком дел вместо карты наступления.
А я... я просто мечтала лечь обратно в кровать и исчезнуть.

Школу я снова пропустила. Ну да, «временно освобождена от учебного рабства» — можно и так сказать. Но радость быстро улетучилась, когда дошло до генеральной уборки в моей спальне.
Пыль, тряпки, ворох одежды, где половину вещей я даже не помнила, когда надевала.
Я сидела на полу среди хаоса, как на руинах своей личной Вавилонской башни, и думала: если ад существует — то он точно пахнет освежителем для мебели и пахучими салфетками.

Когда наконец всё закончилось, я пошла в душ.
Горячая вода стекала по телу, смывая пот, раздражение, остатки пыли и мой внутренний сарказм.

На несколько минут стало по-настоящему тихо. Я прикрыла глаза и просто дышала.
Вода обжигала кожу, но мне это нравилось — напоминало, что я живая, что хоть что-то ещё можно чувствовать.

Вытерлась, посмотрела на себя в зеркало.
Лицо усталое, но не безнадёжное. Чуть подкрашенные ресницы — и вот уже не школьница-замарашка, а почти взрослая.
Почти.

Я обработала коленки антисептиком — после вчерашних тренировок кожа снова в синяках и ссадинах. Перекись зашипела на ране, будто издевалась.

Я усмехнулась и, не отводя взгляда, поддела ногтем тонкую плёнку болячки.

Сняла её медленно, чувствуя, как ноющая боль пробегает по нервам.

И почему-то это чувство — это неприятное, живое, настоящее — доставляло извращённое удовлетворение.

— Сегодня надену штаны, — пробормотала я себе под нос, капнув на открытую рану ещё немного перекиси.

Капли щипали кожу, но я даже не моргнула.
Боль — как привычка.
Как доказательство, что я всё ещё держу контроль, хоть над чем-то.

Я стояла у зеркала, перебирая одежду, и в какой-то момент просто устала выбирать. Пусть будут штаны — те самые, с разрезами по бокам, в которых я выглядела немного дерзко, но не вульгарно. И кружевная бордовая майка, которая цепляла взгляд, особенно в мягком свете лампы.

Волосы решила оставить распущенными — пусть падают волнами на плечи, скрывая шею.
Я посмотрела на себя в зеркало и едва заметно улыбнулась. Вроде бы взрослая. Или хотя бы выгляжу так.

До ужина оставалось ещё полно времени. Мама на кухне — что-то режет, и что-то бурчит. Из гостиной доносится негромкая музыка. А у меня — пустота. Делать нечего.

Я рухнула на аккуратно застеленную кровать, чувствуя, как простыня холодит кожу сквозь ткань брюк. Потянулась к телефону.

Сообщение от Грейс.

— Хэй, красотка, не устала школу прогуливать?
— Да к нам сегодня гости приедут, с самого утра драим дом.
— Что за гости?
— Мамин друг по молодости и его дрожащая семья
— С детьми?
— Ну, наверное
— С маленькими?
— Неизвестно
— Ну потом напиши
— Окей

Я уронила телефон на грудь, закрыла глаза. Дом тихий, будто вымер. И эта тишина начинала давить.

Скука и какое-то внутреннее раздражение — словно под кожей ползала тоска.

Включила телефон снова.
Пабг.
В списке друзей — он.
Дилан. Онлайн.
Стоит в лобби, как всегда — скучающий, уверенный, будто и пиксельная аватарка дышит самодовольством.
Я улыбнулась краешком губ и кинула ему заявку.

Принято.

От удивления даже щёлкнула пальцами по экрану.
Ну ладно, посмотрим, кто кого.

Включила микрофон:
— Чего это ты играешь? Не собираешься к нам на ужин, всё-таки?

Тишина. Потом шум — хрип, бульканье воды.
И женский голос. Весёлый, чуть насмешливый.
— Даниэлль, это ты? Дилан сейчас в душе, дал мне поиграть. Какой ужин?

Молли.
Я выдохнула.
— Привет, Молли. Про ужин сама у Дилана спроси. Я пошла, не хочу кд сливать.

Выключила микрофон.
Вышла.
Из игры. Из этого странного, неловкого пространства.

Они всё ещё вместе.
Трахаются, наверное, как кролики.
И почему-то это жгло изнутри.
Не больно. Не ревность даже — просто... неприятно.
Как будто кто-то прошёлся ногтями по внутренней стороне рёбер.

Я стукнула кулаком по бедру.
Раз.
Ещё раз, сильнее.

Боль — как будто выдернула занозу.
Стало легче.

Я усмехнулась, положила телефон рядом и закрыла глаза.
Плевать.

Он может трахаться хоть с Молли, хоть с чёртовым привидением — мне-то что?
Правда ведь?

Но я ведь тоже могу. Почему нет? Не он один имеет право на свои развлечения. Только вот... кандидатов, если честно, не густо.

Я уставилась в экран, палец завис над клавиатурой. Потом всё-таки набрала:

— Привет, занят сегодня?

Ответ пришёл быстро, почти сразу.
— Привет, занят. Ты что-то хотела?

Я поджала губы. Конечно занят. У него, наверное, тренировка, встреча с друзьями, идеальный график идеального мальчика.
— Ладно, в школе скажу.

Телефон полетел на кровать.
Я выдохнула.
Дастин.
Хороший, правильный, вежливый.
Слишком правильный. Слишком предсказуемый.

Нормальный парень, наверное, уже бы поцеловал. Мы ведь были на свидании. Целый месяц знакомы, общаемся каждый день, и что? Всё заканчивается лёгким поцелуем в щёку.
Ни искры, ни жара.
Просто... вежливость.

Все вокруг — такие правильные, такие скучные.
Все боятся лишнего движения, будто живут по какому-то невидимому своду правил.
А я... я просто хочу жить. Ошибаться. Чувствовать.

Я резко поднялась, не в силах больше сидеть в четырёх стенах.
Накинула кожанку, запахнувшись в неё, как в щит.
Телефон сунула в карман, наушники — в уши.

Холодный воздух ударил в лицо, когда я вышла из дома.

Осень. Пронзительная, пахнущая влажной землёй, прелыми листьями и дымом отдалённых костров.
Я вдохнула поглубже.
И пошла.

Тропинка через лес — знакомая до каждого корня, но сегодня казалась другой.
Мир будто притих.

Ветер играл с моими волосами, сбивая локоны на глаза.
В наушниках гремела музыка — тяжёлая, живая, настоящая.
Басы били в грудь, синхронизируясь с сердцем.

Я шла всё дальше, мимо мха, старых сосен, редких лучей солнца, пробивавшихся сквозь ветви.
Каждый шаг — как вызов. Себе, миру, этим чёртовым правилам.
Всё, что копилось внутри — раздражение, злость, разочарование — растворялось в шуме ветра и громких аккордах.

Никого вокруг.
Только я и лес.
Я дошла до озера, чувствуя, как ноги тонут в мягкой земле. Воздух был плотный, влажный — пах осенью, водой, листвой и чем-то усталым, почти больным. Сняла кеды, босыми ступнями вошла в холодный песок и села, глядя на гладь воды. Она была спокойная, как зеркало.

Я выдохнула, опустила руки в песок и легла, чувствуя, как мелкие крупицы прилипают к коже, к волосам, к одежде. Да плевать. Всё равно потом буду находить их в волосах, в подушке, в душе. И что? Пускай.

Смотрела на небо — блеклое, серо-голубое, усталое, как я.

Солнце пробивалось сквозь облака лениво, как будто и ему всё надоело.

Музыка в наушниках гремела где-то на фоне — сначала я вслушивалась, потом перестала.

Мелодия слилась с шумом ветра, и глаза сами собой закрылись.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Час?

Когда открыла глаза — сердце пропустило удар.
Прямо передо мной — чьи-то глаза. Голубые, как ледяная вода, в которой невозможно спрятаться.
Пирсинг в брови. Тень ухмылки на губах.
Дилан.

Он сидел позади, нависая надо мной, локти упёр в песок.

От его близости запахло кожей, сигаретами и каким-то тёплым, знакомым запахом — раздражающе приятным.

— Ты моим лицом любовался, что ли? — выдохнула я, садясь и снимая наушники.

— А нельзя? — он чуть склонил голову, лениво. Глаза скользнули по мне, будто нарочно медленно.

— Я думала, ты с Молли, — пробормотала, стараясь говорить ровно, хотя сердце уже грохотало где-то под рёбрами.

Он хмыкнул.
— Я уже вернулся. Мы с родителями пошли к вам. Все уже в сборе, даже мамин друг... с детьми.

— Ага, прекрасно, — выдохнула я, отводя взгляд. — А ты, значит, решил героически прогуляться за мной?

— Не героически. Просто твоя мама волновалась. Не могла до тебя дозвониться.
Он на секунду замолчал, потом, чуть тише:
— А я сказал, что схожу за тобой.

Я посмотрела на него, и всё внутри будто перевернулось.
— И... вместо того чтобы разбудить, ты просто сидел и смотрел, как я сплю?

— У тебя есть претензии? — уголок его губ дёрнулся.

Я не ответила. Не могла. Взгляд, голос, выражение лица — всё это было слишком.

Я уже говорила себе, что не могу смотреть на него после того сна. Так вот — оказалось, могу. Только от этого мне хуже.

Он подался ближе, так, что тень от него легла на моё лицо.

Пальцы почти невесомо коснулись лямки майки, поправили, будто случайно.
Но это точно не было случайно.

Я вдохнула. Воздух будто стал гуще.

— А тебе идёт бордовый, — сказал он тихо, его голос прозвучал ниже, чем обычно. — Носи такое чаще.

Я моргнула, растерянно.

— Может, хватит меня лапать?

Он хмыкнул, глаза блеснули.

— Это для тебя — лапать? Нет, вот что называется лапать.

Прежде чем я успела отреагировать, он нагло положил ладонь мне на грудь.

Я вздрогнула, инстинктивно ударила его по руке — резко, с силой.

— Молли лапай, понял? — процедила я, глядя прямо в его глаза.

Он не отстранился сразу, просто усмехнулся, глядя на меня с той же ленивой дерзостью.

— Какая же ты злая, кудряшка, — сказал он, тихо, почти шепотом, и в его голосе не было обиды. Только любопытство.

Я отвернулась.

Но даже не глядя — чувствовала на себе его взгляд.
Холодный, пронзительный, будто прожигающий насквозь.

И где-то глубоко, там, где я не хотела признаваться даже себе, этот взгляд пульсировал, как ток.

Быстро надела кроссовки и выпрямилась.
— Ладно, пошли.

Он шёл за мной почти бесшумно, но я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Воздух будто стал плотнее, тяжелее. Каждый шаг отзывался в груди, как удар.

— Что? — спросила я, оборачиваясь. — Почему ты так смотришь?

Он остановился в двух шагах. Уголки его губ дрогнули, будто он сдерживал улыбку, но в глазах — ни тени шутки. Только этот пронзительный, до мурашек, взгляд.

— Просто интересно, — тихо сказал он. — Сколько ещё ты будешь от меня убегать?

— Я не убегаю, — голос предательски дрогнул.

— Конечно, — он сделал шаг ближе. Потом ещё один. — Просто каждый раз, когда я к тебе приближаюсь, ты делаешь вид, что тебе всё равно.

Я хотела ответить — что-то язвительное, отрезающее, но слова застряли в горле. Он уже стоял слишком близко. Так близко, что я слышала, как неровно он дышит. Его ладонь скользнула вдоль моего плеча — не хватая, а просто касаясь, едва-едва, как будто проверяя, не исчезну ли я, если он дотронется сильнее.

— Вот опять, — прошептал он. — Молчишь. Но дышишь быстрее.

Я вскинула взгляд. Сердце билось сумасшедше. Между нами оставалась крошечная, электрическая дистанция. Он наклонился чуть ближе — дыхание коснулось моей щеки, горячее, вызывающее.

— Ты можешь сделать шаг назад, — сказал он, почти шёпотом. — Но, кажется, не хочешь.

Я сжала кулаки, будто этим могла зацепиться за реальность.

— Хочешь проверить? — выдохнула я.

Его взгляд стал ещё темнее, глубже. На мгновение мне показалось, что всё вокруг исчезло — только этот вечерний воздух, запах хвои, и он.

И Дилан чуть наклонился, будто собирался что-то сказать... но вместо слов просто выдохнул у моего уха:

— Опасно, Дани. Ты не представляешь, насколько.

Он выпрямился, чуть усмехнулся и пошёл вперёд, оставив меня стоять посреди тропинки, с пульсом в ушах и дрожью в пальцах.

Мы вошли в дом почти одновременно. Из столовой доносились голоса — смех, звон посуды, чужое оживление.

Я сняла с себя кожанку, чувствуя, как жар с улицы всё ещё пульсирует на коже. Дилан молча взял куртку из моих рук и повесил. Слишком спокойно. Слишком естественно, будто делал это всегда.

Я шагнула в столовую — и застыла.
А потом всё внутри сжалось.

Да, мама предупреждала, что приедет какой-то её друг с семьёй.

Но вот что Дастин сидел за нашим столом и улыбался мне своей идеальной ухмылкой, — об этом никто не говорил.

Он встретил мой взгляд и чуть приподнял бровь, будто спрашивал: сюрприз?
Я повернулась к Дилану.

— Почему ты мне не сказал? — прошипела я тихо, так, чтобы слышал только он.

— А ты не спрашивала, кудряшка, — ответил он слишком спокойно, с ленивой усмешкой, от которой хотелось выругаться.

Мама встала и подошла ко мне, сияя, будто всё это был самый прекрасный день в мире.
— Алекс, помнишь Дани? Ты видел её, когда она ещё была маленькой.

Алекс.
Тот самый — высокий, почти как папа, с тем же уверенным взглядом мужчины, привыкшего, что его слушают.

Он улыбнулся, кивнул — и я невольно ответила улыбкой.

Рядом с ним сидела женщина. Нет, не просто женщина — рыжая бестия.

Длинные, почти светло рыжие, светлые глаза, кожа, как фарфор. Я бы, честно, продала душу за такую внешность.

А рядом — он.
Дастин.
Как всегда — расслабленный, уверенный, раздражающе красивый. И этот взгляд, будто мы с ним делим не воздух, а что-то личное.

Рядом с ним девушка — примерно моего возраста, с таким же рыжим оттенком волос, но с тёмно-карими глазами. Тоже красивая. Семья моделей, блин.

По другую сторону стола уже сидели родители Дилана — дядя Винс и тётя Элен. Атмосфера — идеальная картинка для глянца. А я — не вписывалась вообще.

— Дани, познакомься, — сказала мама. — Это жена Алекса — Лукреция. Их дети — Дастин и Вивьен Гарсиа.

— С Дастином мы уже знакомы, — ответила я ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Это тот, с кем ты ходила на свидание? — в голосе мамы мелькнуло слишком много интереса.

Я опустила взгляд. Щёки вспыхнули, будто меня поймали на чём-то грязном.

Дилан в этот момент подвинул мне стул, и его ладонь скользнула по спинке слишком близко к моей руке.

Случайно?
Не думаю.

Я сделала шаг в сторону, чувствуя, как к щекам приливает жар. Воздух за столом был густой, будто натянутый между взглядами, улыбками и недосказанностями. Дастин по-прежнему смотрел на меня с той самой открытой, чуть наивной улыбкой, от которой у меня внутри почему-то всё переворачивалось. Он поднялся, будто хотел подойти, но передумал — просто кивнул.

— Ну да, — выдавила я, — это было... одно свидание.

Дилан, конечно, не удержался:

— Всего одно? — протянул он с ухмылкой, опираясь на спинку соседнего стула. — Я думал, у вас там любовь до гроба.

— Дилан, — одёрнула его тётя Элен, но он лишь подмигнул мне, как будто проверяя, взорвусь ли я прямо за ужином.

Я промолчала. Просто села, стараясь выглядеть максимально спокойно, хотя внутри всё дрожало.

Я чувствовала, как взгляды пересекаются: мама — гордая, но настороженная, папа — задумчиво наблюдающий, Дилан — как всегда с этим наглым, ленивым выражением, и Дастин — такой светлый, почти прозрачный, будто из другого мира.

Лукреция говорила о чём-то с моей мамой, её голос был мягкий, певучий, и я никак не могла отвести взгляд от её идеальной осанки. Всё в ней было безупречно. Даже то, как она поправляла локон, выглядело как сцена из фильма. Рядом с ней сидела Вивьен — молчаливая, с отрешённым взглядом, будто мысленно она была где-то далеко.

— А я-то думал, почему ты не пришла сегодня в школу, — сказал Дастин, чуть наклоняясь ко мне.

— А ты, оказывается, весь день готовилась к приёму.

— Можно и так сказать, — я усмехнулась, уткнувшись в салфетку. — Только я теперь ненавижу слово «уборка».

Он тихо засмеялся, и этот звук как будто смягчил весь стол. Но не Дилана. Он наблюдал, не отводя взгляда, с той самой смесью насмешки и чего-то более глубокого — опасного.

— Ты неплохо выглядишь, — сказал он, наклоняясь к моему уху, почти не двигая губами. — Для человека, который весь день драил полы.

Я резко повернула к нему голову, но он уже откинулся на спинку стула и сделал глоток воды, будто ничего не сказал.

— Всё хорошо, Дани? — спросила мама, уловив моё движение.

— Да, просто... жарко, — ответила я, чувствуя, как ладони предательски вспотели.

— Может, откроем окно? — предложил дядя Винс.

— Не нужно, — быстро вставила я.

Словно мне нужно было больше воздуха. Наоборот — я хотела, чтобы он закончился. Чтобы этот ужин, эти взгляды, этот стол — всё исчезло.

Но вместо этого Лукреция подняла бокал и сказала:

— За встречу старых друзей. И за то, чтобы наши дети тоже подружились.

Дилан хмыкнул, тихо, почти незаметно. Дастин посмотрел на меня и улыбнулся. А я — впервые за вечер — не знала, куда деть руки.