Кодекс избранных

Дилан

Коридор гудел в ушах даже после того, как меня оттащили. Сердце билось так, будто я пробежал марафон, а кулаки горели от боли. Я чувствовал вкус крови на губах — солёный, мерзкий, но будто подстёгивающий.

Меня вели по коридору, и толпа расступалась, как море. Все глаза — на мне. Кто-то шептался, кто-то улыбался, кто-то снимал до последнего. Но я не слышал. Я видел только её.

Дани стояла среди всех этих лиц — растерянная, с растрёпанными волосами, губы дрожат, будто она тоже дралась. И этот взгляд... чёрт. Она смотрела на меня так, словно я и спасение, и беда в одном лице.

В кабинете директора пахло кофе и пылью. Мистер Хэйс всё ещё держал меня за плечо, хотя я уже не дёргался. Я устал. Но внутри всё кипело.

— Это что было, Дилан? — директор говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. — На глазах у половины школы?

Я молчал. Потому что как объяснить? Что я взорвался не на пейнтболиста, не на Дастина, а на весь этот чёртов хаос в голове? На то, что меня разрывает между тем, что правильно, и тем, чего я хочу?

— Ты понимаешь, что можешь лишиться команды? — вставил тренер, сложив руки на груди. Его взгляд был ледяным.

Эти слова ударили сильнее, чем кулак в рёбра. Команда — это моё всё. Это то, кем я был всегда.

— Я... — выдавил я, но голос сорвался. — Он толкнул её.

Все замолчали.

— Толкнул кого? — директор прищурился.

Я сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Дани.

Тренер тяжело выдохнул, потер переносицу.

— Ты понимаешь, что мы не можем оправдать драку из-за девчонки? — сказал он тоном, от которого внутри всё оборвалось.

Я поднял глаза.

— Я не из-за девчонки. Я из-за неё.

И в этот момент я понял — сказал лишнее. Потому что в их взглядах мелькнуло слишком много вопросов. А в голове громко отозвался наш чёртов Кодекс.

Кабинет директора пахнул старой кожей и бумагами. Я сидел, сцепив руки, чувствуя, как костяшки горят после удара. Губа распухла, на языке солёный привкус крови.

Дверь открылась резко, и я даже не успел подняться. Вошёл он — мой отец, Винсент  Вронский. Высокий, с тем самым тяжёлым взглядом, от которого у любого пробегал холодок по спине. На нём ещё капли дождя, тёмное пальто распахнуто, и я сразу понял — он сорвался сюда с работы.

— Мистер Вронский, — директор Хэйс поднялся, — рад, что вы приехали так быстро.

Отец коротко кивнул, но взгляд сразу упал на меня. Не злой. Нет. Хуже — оценивающий.

— Рассказывайте, — произнёс он тихо, но так, что в кабинете будто стало теснее.

— Драка в коридоре, — отозвался Хэйс. — На глазах у всех. Если бы не вмешались старшеклассники, последствия могли быть куда серьёзнее.

Отец медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза задержались на разбитой губе, потом на костяшках. Ни осуждения, ни явного гнева — только холодная оценка.

— Из-за чего? — спросил он.

Я сглотнул.

— Он толкнул мою подругу, — выдавил я.

— Подругу? — голос отца стал ниже. — Даниэллу Винтерс?

Я кивнул.

На мгновение во взгляде Винса мелькнуло что-то другое. Гордость. Он всегда относился к ней по-особенному. Она дочь его лучшего друга, почти как семья. И где-то глубоко он считал её «нашей девочкой». Я знал это по тому, как он улыбался, когда мы втроём сидели за ужином летом.

— Ты поступил правильно, — сказал он, и сердце у меня дернулось. Но тут же продолжил, уже холодно: — но сделал это не тем способом.

Я напрягся.

— Пап, он...

— Ты думаешь, я не понимаю? — перебил он, подаваясь вперёд. Его глаза сверкнули. — Ты защитил её. Молодец. Но твои кулаки — не оружие, Дилан. Они — твоя слабость, и ты не умеешь ими управлять. Ты не уличный мальчишка. Ты Вронский. И ты обязан действовать умнее.

Он сказал это так, будто речь шла не только о драке, а о чём-то большем. Будто намекал, что мои эмоции вообще — это роскошь, которую я не имею права себе позволить.

Я отвернулся, зубы скрипнули. Гордость от его слов смешалась с яростью. Я сделал то, что должен был, а он снова ставит меня в рамки.

— Что будем делать? — спросил директор.

Отец откинулся на спинку стула, глядя прямо на Хэйса.

— Мы обсудим наказание. Но знайте: мой сын сделал то, что любой настоящий мужчина должен был сделать. Просто... — он снова посмотрел на меня, и его взгляд был тяжёлым, давящим, — ему ещё нужно научиться, что честь и сила должны идти рядом с рассудком.

И я понял: он гордится мной. Но всё равно считает, что я недостаточно умён.

Коридор казался тише обычного. Мы с отцом вышли из кабинета директора, дверь за спиной щёлкнула, и в груди что-то неприятно кольнуло — будто приговор только что закрепили. Неделя отстранения. Неделя ярости, что придётся сдерживать.

— Хочешь, я скажу прямо? — он посмотрел на меня. — Ты не справляешься со своей яростью. Она управляет тобой. А значит, ты слаб.

Я вздрогнул, но не показал этого.

— Слаб? — прошипел я. — Я защитил её.

— Ты ударил того парня, — его голос стал жёстким, почти рваным. — А ударить может любой идиот. Настоящая сила — в том, чтобы держать себя в руках. Ты думаешь, ты был мужчиной в тот момент? Нет. Ты был мальчишкой, который не знает, что делать со своими желаниями.

Я опустил глаза. И всё равно чувствовал, как гнев поднимается в груди. Его слова били больнее кулаков.

Отец шёл впереди, шаги гулко отдавались по кафельному полу. Его плечи прямые, тяжёлые, будто на них легла вся школа. Он не сказал ни слова после разговора с директором. И это было хуже любых криков. Его молчание было как петля на шее — тугая и медленная.

А потом я увидел.

Мама стояла у стены, рядом с ней — кудряшка. Маленькая, растерянная, но с этой своей упрямой осанкой. Чёрт, она держалась так, будто могла пережить всё, даже меня.

Мама что-то тихо говорила ей, приобняв за плечи, а та кивала, но не сводила глаз с меня. Я поймал этот взгляд — прямой, колючий. Не осуждающий. Скорее... проверяющий.

Внутри меня что-то рвалось наружу, тёмное и ненасытное. Это не началось после её «преображения». Не из-за юбки, которая сводила меня с ума, или этих чёртовых гольфов, которые будили во мне зверя. Нет. Это было раньше. До того лета. До того поцелуя, который она украла, оставив меня гореть три месяца, представляя её губы вместо чужих.

Отец замедлил шаг и коротко склонил голову в сторону Даниэллы.

— Вот ради кого ты подрался? — тихо бросил он так, что слышал только я. В его голосе смешались раздражение и какая-то странная гордость. — Ты защитил. Но ценой чего?

Я прикусил губу, разбитая кожа отозвалась болью.

— Ради неё я бы сделал хуже, — прошипел я.

Он усмехнулся уголком рта, но глаза остались холодными:
— Это и пугает, сын. Ты готов сломать себе жизнь ради девчонки. Ради чужой дочери.

Мама обернулась на нас и сразу шагнула ближе. Её ладонь коснулась моей щеки, осторожно, будто я снова был мальчишкой, которому нужно вытереть кровь.

— Дилан... — её голос дрогнул.

— Мам, всё нормально, — глухо ответил я.

Но ничего нормального не было. Потому что в этот момент кудряшка, не выдержав, шагнула чуть ближе. Она ничего не сказала. Только встретила мой взгляд и задержала его. Дольше, чем следовало.

Молли? Да. Она была рядом. Но только телом. Я трахал её, потому что не мог трахнуть ту, кого хотел на самом деле. Я улыбался ей, но внутри разрывался от образа другой.

И когда Даниэлла поцеловала меня в щёку неделю назад... даже этот невинный жест превратил меня в дикого. Мой член сразу отреагировал, как будто всё тело знало — вот она, моя слабость, моя одержимость.

В этот миг я понял — она и есть моя настоящая беда.

Мама тихо шепнула ей:
— Иди на урок, милая.

Кудряшка медлила. Потом подняла руку и сложила пальцы в трубку. «Позвони».

Я едва заметно кивнул.

Отец всё это время молчал. Но я чувствовал, как он наблюдает.

И понимал: он видит мою тьму насквозь.

Она исчезла, но внутри меня стало только хуже.

Кудряшка. Она сама виновата. Она разбудила во мне то, что я пытался подавить. Она свела меня с ума, даже не понимая этого. И теперь я знал одно: назад пути нет.

Агрессия всегда жила во мне, тихо копилась, как яд под кожей. С детства мама замечала это и даже водила меня к психологу — там говорили про «импульсивность», «склонность к вспышкам» и «непроработанный гнев». Но на самом деле всё было проще: во мне будто изначально сидел зверь, и достаточно было одной искры, чтобы он вырвался.

Сегодня таких искр было слишком много.

Сначала кудряшка. Она с горящими глазами сказала, что идёт в черлидерши. Для неё это было «решение года», для меня — плевок в лицо. Я знал, как устроена эта система: каждая черлидерша рано или поздно оказывается в постели у баскетболиста. А мысль о том, что когда-то её может трогать кто-то другой из команды... бесила. Раздирала меня изнутри.

А потом — Дастин. Новый игрок. Чужак, которому слишком быстро позволили стать «своим». Главный нападающий — это моя территория, моё место силы. И тут он, с этим своим беззаботным видом, со своей вечной улыбкой. Будто специально раздражает. Когда его приняли в команду, я почувствовал, как во мне сжался тугой пружинный механизм. Но я молчал.

Следующая искра случилась на литературе. Она сидела рядом, и всё было нормально, пока я не заметил, как они с Дастином шепчутся. Их лица близко, их улыбки — будто тайные. Они переглядывались, словно между ними что-то особенное. Чёрт, я видел, как она к нему наклонялась, как её волосы чуть касались его руки, и внутри меня всё сжималось от ярости. Они выглядели как влюблённые подростки из дешёвого фильма. И мне хотелось сломать этот кадр к чёртовой матери.

А потом, в коридоре, когда я уже был на пределе, она схватила меня за руку, пыталась увести в сторону, подальше от Дастина. Смотрела на меня так, будто я сейчас мог натворить глупостей. И я понял: она не боялась за меня. Она переживала за него. За него, блядь! Это прожгло меня сильнее любого удара.

И вот тогда, как назло, подвернулся этот пейнтболист. Случайный толчок плечом — и я сорвался. Это было не про него. Он был лишь последней каплей. Моей целью был любой, кто попался бы в этот момент. Я ударил так, что костяшки обожгло огнём, и уже в ту секунду понял — зверь внутри вырвался, и остановить его не выйдет.

В голове гудело, как в колоколе. Перед глазами плыло. Крики, шум, её голос где-то рядом — «Чёрт, помогите!» — и всё смешалось. Я знал: теперь уже поздно.

Я хлопнул дверью и завалился на кожаное сиденье, сжал кулаки так, что костяшки снова заныли. Металлический привкус крови во рту напоминал о драке. Папин «мерс» ехал мягко, но внутри всё гудело, как будто мотор рычал прямо в груди.

Мама повернулась ко мне, её тёмные глаза блеснули — смесь заботы и усталости.

— Поживёшь неделю у дяди Илана, — сказала она тоном, будто приговор.

Я закатил глаза, стукнул затылком о подголовник.

— Серьёзно? Мам, ты меня туда как в ссылку отправляешь.

Она хмыкнула.
— А что? Тебе не нравится у брата?

Я прикусил губу и усмехнулся.
— Нравится... если бы не его выводок.

В голове сразу всплыло: Илан — мамин брат-близнец. Они похожи так, что иногда путаешь, кто есть кто. Но в отличие от неё, он вечно смеётся и никогда не поднимает голос. Я его обожал с детства — он был «свой взрослый», с которым можно и в приставку зарубиться, и в спортзал сходить. Только вот теперь у него дома царство хаоса: новорождённый орёт круглосуточно, а старший сын, мелкий спиногрыз лет пяти, бегает с пластиковым мечом и норовит ударить по ногам.

— Ладно, — выдохнул я. — Выживу.

Папа, сидевший за рулём, бросил на меня взгляд через зеркало. Его лицо было каменным.
— Будешь выживать, пока мозги на место не встанут.

Я сжал зубы, отвернулся к окну. За стеклом Бостон тянулся серыми улицами, люди мельтешили под дождём. И где-то там, в школе, осталась кудряшка. Её глаза, полные ужаса, когда я ударил того пейнтболиста, не выходили из головы. Она смотрела на меня так, будто я чужой. И всё же... она не ушла. Она кричала, пыталась остановить. Чёртова кудряшка.

Я закрыл глаза, запрокинул голову. Неделя у дяди. Неделя без неё. Может, это и к лучшему.

Но я знал: я найду способ услышать её голос. Хоть через чёртову трубку, хоть среди ночи.

Осенняя ночь была влажной и холодной — воздух пахнул опавшими листьями и сырой землёй, и каждое дыхание казалось тяжёлым. Дом стоял в чаще, одинокий остров света в море темноты; забора у них не было — только тропинка, и за ней лес, который глотал любые звуки. Я стоял в тени деревьев и видел всё, как в замедленной киноплёнке: как она проводила Дастина к его машине, как они говорили, как он наклонился, поцеловал её в щёку и сел за руль. Голова ломилась от ревности — это чувство было острым и ядовитым, будто кто-то поднёс в нос щепотку перца и потом заставил глотать его медленно, наслаждаясь каждым приступом кашля.

Когда машина уехала, я не двинулся. Она закрыла дверь и шагнула обратно на крыльцо, будто привычный звук моторa не растоптал ничего внутри. Никаких соседей, никаких чужих глаз — только лес и пустота, и в ней я чувствовал свою собственную одиозность. Я почувствовал, что не могу просто уйти домой и ждать. Я хотел увидеть её ещё раз. Хотел удостовериться — не обманул ли её этот вечер, не означало ли его присутствие у дверей что-то большее.

Я пробрался к стволу ближайшего дерева и, цепляясь ногами и ладонями за кору, полез вверх. Ветка за веткой — тёмные силуэты листьев скребли по моей рубашке, сердце громко билось, но зачем-то это меня успокаивало: движение, цель, рука, которая тянется к следующей точке опоры. Окно на втором этаже было приоткрыто, так же, как и раньше — я знал это место; я лазил к ней через окно уже не раз, и мысль о том, что она может испугаться, даже не возникла. Возможно, потому что между нами давно выстроился какой-то молчаливый код, правило неписаное — она не удивляется, я прихожу.

Я аккуратно просунулся через раму и оказался в её комнате — воздух был тёплым, пахло чаем и её шампунем, плакаты на стене мерцали в лунном свете. Комната казалась такой же, какой я её помнил: вещи, рассыпанная по стулу футболка, книжная полка, на которой торчали её маленькие находки. Она стояла в дверях, без макияжа, волосы кудрями падали на плечи — совсем обычная, живая. И в этом простом виде было столько силы, что мне на секунду стало больно — не от красоты, а от того, что она была собой, свободной и недосягаемой.

Она не удивилась. Как будто этот визит был логичным продолжением вечера, как будто я приходил по расписанию. Подошла ближе, в её движениях не было паники, только ровная серьёзность:

— Как ты? — спросила она просто. — Что сказал директор? Какое наказание?

Её голос был спокойным, ровным, и я с удивлением обнаружил, что не могу сразу ответить. Глядя на неё, я ловил себя на том, что просто пялюсь — не потому, что не знаю, что сказать, а потому что слова тонут в тяжести, которая сидит у меня в груди. Я видел её лицо — без косметики, без украшений, и это делало его ещё ближе и в то же время словно укрепляло стену между нами. Её футболка была растянута от долгого ношения, шорты короткие — это всё обычные, бытовые вещи, но сейчас они выглядели слишком человеческими, слишком приземлёнными, и это причиняло мне странную смесь укола и желания защитить, держать, владеть — слов нет, только тяжёлое ощущение притяжения, от которого хотелось отшатнуться и которого невозможно было отрицать.

Я отвёл взгляд, потому что не хотел дать ей видеть ту бурю, которая внутри. Слова вышли жёстко и ровно:

— На неделю отстранили, — выдавил я наконец. — И в итоге меня отправляют к дяде Илану. Перелёт в Вашингтон.

Она кивнула, не делая драматики. На лице — привычный оттенок усталости и понимания, словно это была ещё одна бытовая неприятность, которую можно решить. Но в её глазах мелькнуло что-то ещё — тревога, может, сожаление. Она прошла к столу, оперлась локтями, и на мгновение мы оба сидели в тишине, где любое слово могло стать искрой.

— Ты не торопишься? — её голос прозвучал тихо, будто проверка.

— Торопиться домой? Это слишком глупо, — я усмехнулся, хотя внутри всё сжималось. Домой — значит остаться наедине с мыслями, а значит снова задыхаться в собственных демонах. Нет уж.

— Хочешь «Бриджертонов» досмотреть? — в её глазах мелькнула искорка, как будто это было маленьким секретом только для нас.

— Хочу, — сказал я без колебаний. На самом деле сериал казался мне пустым балаганом, но если он держал её внимание, значит, и моё он держал тоже.

— А твои родители? — осторожно спросил я, будто проверяя, не появится ли кто-то в дверях.

— Они ушли в свою комнату. Думаю, им не до меня, — она пожала плечами, как будто это было в порядке вещей.

Я не знал, что ответить. В такие моменты меня всегда било странным осознанием: её мир и мой мир будто шли параллельными тропами, но пересекались именно здесь — в её комнате, ночью, когда никто не видел.

Она выключила свет. Комната утонула в мягкой голубой дымке от гирлянды, что висела над окном. От этого её лицо казалось ещё нежнее, тени ложились на скулы. Она плюхнулась на кровать с естественной лёгкостью, как будто мы делали это всегда.

— Давай, — она похлопала ладонью по пустому месту рядом с собой.

Я сел. Кровать слегка прогнулась под нашим весом, и расстояние между нами оказалось слишком близким, слишком правильным, слишком опасным. Её локоть едва не касался моего, тепло от её тела чувствовалось почти физически, и я вдруг поймал себя на том, что вдыхаю запах её шампуня, сладкий, тёплый, будто окутывающий.

Экран телевизора осветил нам лица, когда она включила серию. Она устроилась удобнее, положив голову ближе к моей руке. Я будто застыл. Если бы сейчас поднял руку — коснулся бы её волос, намотал бы на пальцы эти длинные кудри, о которых слишком часто думал.

Но я сидел неподвижно, как будто боялся спугнуть эту иллюзию нормальности.

— Я же говорила, что он симпатичный, — вдруг сказала она, указывая на одного из героев.

— Угу, — пробурчал я, даже не глядя на экран. Симпатичный? Меня выворачивало от этих слов. Слишком много ревности накопилось внутри, и я чувствовал, что если хоть что-то сорвётся, я не смогу удержаться.

Она не заметила. Она продолжала смотреть в экран, а я — на неё.

Всё вокруг стало неважным. Сериал, её родители, наказание, даже дядя Илан. Была только она. И моё желание остаться рядом хотя бы ещё на несколько минут.

— Не засни, — усмехнулась она, ткнув меня локтем.

Я повернул к ней голову и впервые позволил себе улыбнуться в ответ.

— Я не засну. Слишком интересно.

Хотя, если честно, единственное, что было интересно мне — это она.

— А что у тебя делал Дастин? — спросил я, сдерживая раздражение, которое рвалось наружу, словно зверь, готовый разорвать клетки.

Она вдохнула, чуть нахмурилась и поставила сериал на паузу. Голубой свет от гирлянды упал на её лицо, делая её глаза глубже, мягче, и в этот момент я понял, что ненавижу слышать его имя из её уст.

— Я передала ему несколько тетрадей, — спокойно ответила она.

— Понятно, — только и выдохнул я, но внутри всё кипело.

Мы вернулись к экрану, но я почти ничего не видел. Она смеялась над сценами, делала комментарии, а я просто наблюдал, как её губы двигаются, как она поправляет прядь кудрей за ухо, как её колено касается моего.

В конце серии она уже сопела тихо и ровно. Я поставил на паузу и замер, глядя на неё. Спящая. Такая манящая. Такая беззащитная. Тёплый свет гирлянды падал на её лицо, обводил контуры тела. Её дыхание было лёгким, ровным.

Я медленно наклонился, почти не веря себе. Прошёлся носом вдоль её щеки, по линии шеи, ниже — к ключице. Она пахла сладко, будто корицей, с лёгкой примесью ванили. Этот запах кружил голову.

Скользнул взглядом вниз — соски торчали через тонкую ткань растянутой футболки, и меня ударило в виски. Я протянул руку и едва коснулся пальцем её груди. Она вздрогнула. Даже во сне она всё чувствовала. Я замер, сердце билось в груди, как барабан.

Пальцы сами собой скользнули ниже, по животу, и остановились на краю её коротких шорт. Горло пересохло. Я сглотнул, будто пытался вернуть себе контроль.

Всё внутри орало: дальше, ещё немного, возьми то, чего хочешь.

Но я резко отдёрнул руку, отступил на шаг.

— Чёрт, — прошептал я сквозь зубы.

Не когда она спит. Не так.

Я поднялся с кровати, укрыл её одеялом, задержался на секунду, вглядываясь в её лицо. Она даже не подозревала, какую бурю поднимала во мне.

Тихо, как вор, я выбрался обратно через окно.

На улице воздух был прохладным, сентябрьским, небо тёмное и чужое. Я закрыл лицо ладонью, стиснул зубы и поднял глаза к небу. Улыбка расползлась сама собой — дикая, кривоватая.

Моя рука пахла ею.

И я понял, что окончательно пропал.