Кодекс избранных

9 класс

Лето перед девятым классом было особенным. Мы почти не вылезали с озера — устраивали заплывы на время, гоняли друг друга с надувными матрасами и орали песни на весь лес, пока нас не пытались разогнать рыбаки.

У Дилана это лето стало «летом первых экспериментов». Он сделал себе татуировку на предплечье — простую, чёрную, но выглядевшую чертовски дерзко. Руби с Грейс ахали, рассматривали её чуть ли не под микроскопом и назвали «секси». Я лишь скептически поджала губы.

— Зачем портить себе кожу? — буркнула я, когда он в очередной раз демонстрировал всем «шедевр».

Он ухмыльнулся, откинувшись на песок:

— Ты просто не доросла до этого уровня.

— До уровня идиота? — парировала я, и все дружно заржали.

Но на самом деле я понимала: он взрослел быстрее нас. Бунтовал громче. И тянул за собой.

Кстати, месяцем раньше именно я приложила руку к его первому «подвигу». Вернее — к уху. Мы тайком взяли у мамы иглу, спирт и лёд. «Это же просто дырочка, пустяк», — уговаривал он. А когда я проткнула, оказалось, что крови вовсе не «капля», а целая река. Я тогда едва не упала в обморок, а он ржал, держась за ухо и повторяя: «Винтерс, ты убийца».

Смеялись мы недолго. Родители узнали, и досталось нам обоим. От его — за то, что подбил меня на глупость. От моих — за то, что позволила себе «такое варварство».

Но, чёрт возьми, это было наше. Наш секрет, наше преступление против скучного взрослого мира. И, наверное, именно в тот день между нами завязалось что-то новое. То, что нельзя было списать на обычную дружбу детства.

Вечерами озеро становилось особенно красивым. Вода отражала закат, и казалось, будто всё небо горит прямо у нас под ногами. Именно тогда родилась идея устроить ночную вечеринку с костром.

Мы вытащили старый магнитофон Рида, прихватили чипсы, колу и парочку одеял. Костёр разожгли прямо на берегу, и огонь трещал так громко, что заглушал даже наши глупые песни.

Руби принесла колоду карт и предложила сыграть в «правду или действие». Глупая затея — но отказаться никто не захотел.

— Правда или действие, Кудряшка? — хитро прищурился Дилан, глядя прямо на меня.

— Правда, — ответила я, скрестив руки.

Он наклонился ближе, так что в отблесках огня его глаза казались почти чёрными.

— Кого бы ты поцеловала прямо сейчас?

Компания взорвалась смехом. Грейс подпрыгнула на месте, а Руби захлопала в ладоши. Я закатила глаза.

— Дебильный вопрос, — буркнула я.

— Правила есть правила, — ухмыльнулся он.

Я выдержала паузу, а потом спокойно ткнула пальцем в Грейс.

— Её.

Все заржали ещё громче. Грейс прыснула в кулак, а Дилан покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.

И всё же, когда я отвела взгляд в сторону озера, сердце у меня стучало так, будто я и правда кого-то поцеловала. И это было странно.

Позже, когда костёр догорел и Руби с Грейс ушли за добавкой колы, мы с Диланом остались у воды вдвоём. Он кидал камешки, они прыгали по поверхности, а я лежала на пледе, глядя на звёзды.

— Когда-нибудь, — сказал он тихо, — мы с тобой отсюда свалим.

— Куда? — спросила я, не отрывая взгляда от неба.

— Куда угодно. В Нью-Йорк. В Лос-Анджелес. В Лондон. Главное — вместе.

Я повернула голову и встретила его взгляд. И вдруг поняла: он говорит серьёзно.

Но тут девчонки вернулись, и момент растворился в шуме и смехе.

После того лета мы вернулись в школу другими. Это чувствовалось во всём — в том, как мы заходили в холл все вместе, в том, как нас встречали взглядами, и даже в том, как учителя на нас смотрели.

Компания уже перестала быть просто компанией. Мы стали чем-то вроде легенды. «Избранные» — так за глаза называли нас младшеклассники. Кодекс, придуманный когда-то в моей спальне среди пиццы и подушек, превратился в настоящее правило для нас пятерых.

У каждого была своя роль.

Рид — мозг, тот, кто всегда мог выкрутиться и найти выход.
Руби — душа, яркая и эмоциональная.
Грейс — та, кто умела делать шоу, всегда в центре внимания.
Дилан — лидер, которого слушали без споров.
И я... я до конца не понимала, кто я в этой картине.

Но точно знала — я часть их. Без меня картинка была бы неполной.

В коридорах к нам пытались примкнуть. Кто-то носил за нами учебники, кто-то пытался приглашать на тусовки. Но двери оставались закрытыми. И от этого желание попасть к нам становилось только сильнее.

— Смотри, — как-то сказала Грейс, наклоняясь ко мне во время ланча. — Они даже одеваются как мы.

Я подняла глаза. И правда — несколько девчонок из младших классов скопировали её голубые пряди. А мальчишки начали ходить в тех же кедах, что у Дилана.

Он лишь усмехнулся, когда заметил.

— Подражание — самая искренняя форма лести.

Я закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло. Потому что он говорил это уверенно, как будто уже знал, что мы — «верхушка».

И всё же, несмотря на статус, всё оставалось простым. После школы мы шли на озеро, валялись в траве, играли в приставку у Дилана или тусили у меня. Мы ещё не понимали, что это лучшие годы нашей жизни.

Тогда всё казалось бесконечным.

Первая неофициальная вечеринка случилась осенью. Дом родителей одного старшеклассника пустовал, и слух о «самой крутой тусовке года» разлетелся по школе быстрее, чем сплетни о новой паре.

Мы пришли туда вместе, как всегда. Порог — и все взгляды на нас. Музыка гремела так, что вибрировали стены, воздух был густой от запаха алкоголя и сладких вейпов. Кто-то уже танцевал, кто-то целовался в углу, а несколько ребят пытались прыгать с лестницы в бассейн — внутри дома!

— Вот это цирк, — прошептала я, прячась за Диланом.

Он только ухмыльнулся:

— Добро пожаловать в настоящую школу.

Руби с Грейс тут же растворились в толпе, Рид пошёл за ними, чтобы хоть как-то контролировать. А мы остались вдвоём.

Дилан схватил меня за руку и потянул вглубь дома. Я не сопротивлялась — музыка, толпа и адреналин делали своё дело. Мы оказались в гостиной, где устроили импровизированный танцпол.

— Давай, Кудряшка, — сказал он, наклоняясь к моему уху, чтобы перекричать музыку. — Сегодня ты не рисуешь, а танцуешь.

— Я не умею! — возмутилась я, но он уже потянул меня за собой.

И вот я оказалась в кругу, окружённая криками и аплодисментами. Дилан танцевал напротив, двигаясь легко, будто музыка управляла его телом. Все начали скандировать, подталкивая меня. И я, краснея до корней волос, просто сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом закружилась — и вдруг поняла, что смеюсь.

Я смеялась, а он смотрел на меня так, будто вокруг больше никого нет.

— Вот, — сказал он, когда мы вырвались из толпы, отдышавшись и схватив по бутылке колы на кухне. — Ты можешь быть любой.

Я встретила его взгляд. В глазах плясали огоньки лампочки гирлянды, и сердце у меня ухнуло вниз.

— Только рядом с тобой, — сорвалось с губ слишком тихо. Но он, кажется, всё равно услышал, потому что его улыбка на секунду исчезла.

Мы молчали. Музыка гремела за стеной, люди смеялись и кричали. Но это уже не имело значения.

В тот момент я поняла: дружба — это только верхушка айсберга. Под водой было гораздо больше.

Если я тогда и подумала, что между нами что-то промелькнуло — то это была ложь. Иллюзия, вызванная огнями гирлянд, громкой музыкой и тем, что он смотрел прямо на меня, будто впервые.

Потому что уже через пару часов, когда вечеринка подходила к концу, Дилан исчез. Я искала его глазами в толпе, выглядывала на лестнице, даже проверила кухню, где он оставил недопитую колу. Но его не было.

Позже, когда мы с Руби и Грейс стояли на улице, кутаясь в куртки и дожидаясь Рида, к нам подъехала знакомая машина. Дилан вышел из-за руля, расстёгивая кожанку, и с той стороны, с пассажирского сиденья, выбралась Молли. Волосы у неё были растрёпаны, губы припухшие, а улыбка — слишком довольная.

— Классная вечеринка, да? — бросил он, будто ничего не случилось, и хлопнул дверью.

Я не ответила. Сердце провалилось куда-то в пятки, и всё, что я могла, это сделать вид, что мне плевать.

А на следующий день, сидя в компании на лавочке у школы, он сам, без всякого стеснения, обронил:

— Да, мы с Молли... ну, вы поняли. В машине.

Руби округлила глаза, Грейс прыснула, прикрывая рот ладонью, а Рид только мотнул головой, будто его это не удивило. Все начали смеяться, шутить, подталкивать его в плечо.

Я же сидела с каменным лицом и рисовала ручкой на полях тетради, делая вид, что мне это неинтересно. Что мне всё равно.

Хотя внутри меня клокотало что-то странное: смесь злости, обиды и ещё какого-то непонятного чувства, которому я тогда не могла дать имя.

Ведь Дилан был моим. Моим другом. Моим человеком. А теперь вдруг оказался... чужим.

10 класс

Мы сидели дома у Грейс, на её мягком ковре, разложив вокруг себя пачки чипсов и открытые банки колы. В комнате пахло лаком для волос и сладкой жвачкой. Грейс с горящими глазами рассказывала, как Джей вчера держал её за руку, и как он, представьте себе, сказал, что у неё «самые красивые глаза в параллели».

— Это так мило, — протянула Руби, подтянув к себе подушку. Она слушала каждое слово, будто Грейс делилась секретом вселенского масштаба.

Я же уткнулась в телефон. Сидела, нервно дергая ногой, и перечитывала новости по обновлению в игре. Разработчики добавили новый уровень, а я уже два дня бьюсь и не могу пройти его. Я сжимала телефон так, будто могла раздавить его в руках.

— Ты вообще слушаешь? — заметила Грейс, прищурившись на меня.

— Ага, ага. Джей. Романтика. Прекрасно. — Я отмахнулась, не отрываясь от экрана.

Правда, внутри у меня всё бурлило от раздражения. И не только из-за игры. Слова Грейс о первом поцелуе с Джеем будто врезались в меня, напоминая: у меня таких историй нет. У Руби — нет. Я только умела делала вид, что меня это не волнует.

На улице уже стемнело, окна затянуло тёмной синевой, когда на экране мигнуло новое уведомление. Сообщение от папы:

«Могу тебя забрать.»

Я тут же подняла голову, будто кто-то щёлкнул выключателем в моей голове.

— Мне пора, папа подъехал, — сказала я, поспешно собирая вещи.

— Ну ладно, Дани, — кивнула Грейс. — До завтра.

Я натянула ветровку, спустилась вниз и вышла в прохладный вечер. Воздух был свежим, пах мокрой листвой — недавно прошёл дождь. Машина отца стояла у тротуара, я нырнула внутрь и пристегнулась.

— Ну как, повеселилась? — спросил он, включая фары.

— Ага, — пробормотала я, глядя в окно.

Мы ехали мимо тихих улочек, фонари растягивались в длинные огненные нити, и папа, будто выждав момент, добавил:

— Как там конкурс по рисованию? Уже объявили результаты?

Я вздрогнула. Совсем забыла. Схватила телефон, открыла сайт. Пальцы дрожали, когда я листала вниз. Первая десятка. Двадцатка. Ничего. Моя фамилия мелькнула только где-то в конце списка — без места, без диплома, без признания.

В горле встал ком.

— Ничего, — выдавила я, опуская телефон на колени.

Отец бросил на меня короткий взгляд, затем снова сосредоточился на дороге.

— Не переживай, — сказал спокойно. — Главное — поставить цель и идти к ней.

Я стиснула зубы, отвернувшись к окну. Цель. Какая к чёрту цель? Я рисую ночами, стираю руки карандашами в кровь, трачу часы, а в итоге «ничего». Хотелось закричать, но я только сильнее прижалась лбом к холодному стеклу.

Фонари за окном мелькали быстрее, чем мысли в голове. Всё раздражало: и конкурс, и пустые слова отца, и даже то, что у Грейс теперь «отношения», а у меня — только листы бумаги, исписанные эскизами.

В ту ночь я впервые подумала, что, может быть, дружба, игры, кодексы и все эти школьные заботы уже позади. Что пора становиться взрослой.

Но становиться взрослой оказалось куда больнее, чем я могла представить.

Я захлопнула дверь в свою комнату для рисования, будто ставя точку. Внутри пахло бумагой, карандашами и красками, но теперь всё это вызывало во мне только злость. Я подхватила первую стопку листов, скомкала и бросила в угол. Потом ещё одну. Потом третью. Бумага летела в разные стороны, словно белые осколки чего-то, что я так бережно собирала годами.

— Чёртовы рисунки, — прошептала я сквозь зубы.

Листы с портретами, зарисовками, эскизами. Всё казалось мне жалким и ненужным. Каждый карандашный штрих только напоминал, что я трачу время впустую. Один за другим я сдирала рисунки со стены, срывала скотч, сбивала кнопки, сдирала скотч так яростно, что ногти болели.

В какой-то момент в руках оказался портрет. Дилан. Его глаза, такие живые и дерзкие, будто смотрели прямо на меня. Я замерла. Сердце сжалось, а пальцы отказались рвать бумагу.

— Тебя оставлю, — выдохнула я. — Тебе, может, хотя бы не всё равно.

Я положила рисунок отдельно на стол.

Ночь прошла в бешеном ритме — бумага, мусорные пакеты, скомканные листы. К утру моя комната опустела. Стены стали голыми, как будто никогда и не знали, что такое мои мечты. Ни одного следа, что когда-то я жила этим. Только пустота.

На крыльце дома стоял полный пакет рисунков. Я оставила его там, не желая даже выбросить их в мусорку сама. Пусть выбросят родители, пусть ветер разнесёт — мне было всё равно.

Только один портрет остался в моей комнате. Дилан. Его я собиралась отдать ему. Пусть делает с ним что угодно. Сожжёт, выбросит, забудет.

Внизу я услышала тревожные голоса. Родители заметили пропажу. Мама поднялась наверх, её глаза метались по опустевшей комнате.

— Даниэлла, где твои рисунки? — спросила она, будто боясь услышать ответ.

Я молча отвела взгляд.

Папа зашёл следом, нахмурившись.

— Ты что сделала?

— Хватит. Больше я рисовать не буду, — сказала я тихо, но твёрдо.

Они переглянулись, и я увидела в их глазах тревогу. Ту самую, которую невозможно скрыть.

А внутри у меня разливалась пустота. Я не знала, пожалею ли я об этом завтра, через месяц или через год. Но в тот момент я была уверена только в одном: рисование больше не моё.

Днем я нашла его возле школы. Дилан стоял у своей машины, жонглируя ключами, а вокруг него крутилась парочка ребят из младших классов. Он что-то говорил им вполголоса, они смеялись и кивали, будто он был их кумиром.

— Дилан! — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он обернулся и сразу расплылся в ухмылке:

— О, Кудряшка. Что-то случилось?

Я подошла ближе, держа в руках плотный тубус. Внутри — единственное, что уцелело после вчерашней бойни. Мои пальцы сжимали его так крепко, что костяшки побелели.

— Это тебе, — я протянула тубус.

Он удивлённо приподнял бровь.

— Мне? Ты что, признание в любви нарисовала?

Я фыркнула, но внутри кольнуло.

— Не надейся. Просто... бери.

Дилан развинтил крышку и достал лист. Его лицо изменилось: ухмылка исчезла, взгляд стал серьёзным. Он смотрел на свой портрет — детально прорисованные глаза, родинка у виска, чуть насмешливое выражение губ.

— Чёрт, Дани, это... — он осёкся, поднимая на меня глаза. — Ты сама нарисовала?

— А кто ещё? — буркнула я, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Но можешь выбросить, если не нравится.

Он ещё раз посмотрел на рисунок, потом снова на меня.

— Выбросить? Ты рехнулась? Это... офигенно. Ты знаешь, сколько людей заплатили бы за такой портрет?

Я резко отвела взгляд.

— Мне всё равно. Это был последний. Я больше не рисую.

Тишина повисла между нами. Дилан прищурился, внимательно изучая моё лицо.

— Что значит «последний»?

— То и значит, — отрезала я. — Я всё выкинула.

На секунду он даже потерял дар речи. Потом шагнул ближе.

— Ты серьёзно?! Кудряшка, ты гонишь. Ты... ты живёшь этим, ты же постоянно с альбомом!

— Жила, — поправила я.

Его глаза метнули искру, он нахмурился.

— Ты сделала огромную ошибку.

Я усмехнулась, хотя внутри хотелось плакать.

— Ну спасибо, мистер Совершенство. Очень помог.

Дилан сжал портрет, аккуратно свернув его, и сказал неожиданно тихо:

— Я это сохраню. Даже если ты всё уничтожила — это я не выброшу.

И впервые мне показалось, что для него мои рисунки значили больше, чем я сама могла себе представить.