Его плен. Пленённая.

Мы зашли на кухню. Валерио медленно оглядывался, его взгляд скользил по знакомым мне обоям, по фотографиям на холодильнике, по занавескам.

Он изучал самое сокровенное — мою прошлую жизнь.

Мама посмотрела на него, затем на меня, её взгляд был полон немых вопросов.

Валерио что-то коротко сказал по-испански одному из своих людей.

Тот тут же подал ему ту самую коробку с сервизом «De Lamerie».

Я стояла, не в силах пошевелиться, наблюдая за этим сюрреалистичным действом.

Он протянул тяжёлую коробку моей маме и сказал по-русски, с ужасным, режущим слух акцентом, но абсолютно чётко:

— Это вам.

Мама замерла. Её взгляд перебегал с роскошной коробки на его бесстрастное лицо, затем на моё бледное.

— Аня? — она прошептала, и в её голосе была растерянность и тихий ужас.

Я не знала, что говорить.

Что можно сказать в такой ситуации?

Валерио стоял неподвижно, всё так же протягивая сервиз.

Я видела, как он чуть поджал губы — знак начинающегося раздражения.

— Мама, возьми, — быстро, почти торопливо, выдохнула я.

— Но оно же... — начала она, глядя на дорогую упаковку, но Валерио, не дослушав, просто взял и всунул коробку ей в руки. Жест был не грубым, но и не нежным — практичным и не терпящим возражений.

Мама, словно во сне, поставила тяжёлую коробку на кухонный стол.

Я видела, как дрожат её пальцы.

— Скажи, чтобы она открыла, — приказал мне Валерио, не отрывая взгляда от матери.

— Мама, открывай, — прошептала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

— Это подарок, скажи, — добавил он, его тон был ровным, но в нём слышалась сталь.

— Это... Подарок, — повторила я, и слова показались мне чужими.

Мама медленно, почти неловко, стала разрывать упаковочную ленту.

Она открыла крышку, отодвинула слои мягкой ткани, и замерла. Её лицо стало абсолютно бесстрастным, пустым.

Она просто смотрела на сверкающий фарфор, на тончайшую роспись, на золотую кайму.

— Это же... Так... Так дорого! — наконец вырвалось у неё, и её голос дрожал от волнения и страха. Она отшатнулась от стола, как от чего-то горячего. — Я не могу это принять! Я не могу! Откуда... Аня, что происходит?

Я смотрела, как её лицо бледнеет, а глаза наполняются слезами и паникой.

— Ты куда-то встряла?! — выдохнула она, хватая меня за руку. Её пальцы были ледяными. — Ты что-то ему сделала?!

— Мама, успокойся, — попыталась я говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Это Валерио Варгас. Он мой знакомый. — Слово застряло в горле, такое лживое и неверное. — Он захотел сделать тебе приятное. Доброе дело.

Валерио стоял молча, наблюдая за нашей сценой с тем же отстранённым, аналитическим выражением, с каким смотрел на работу монтажников в своём особняке.

Он был спокоен, как скала посреди нашего семейного шторма.

Мама вытерла слёзу тыльной стороной ладони, её взгляд метнулся от Валерио к его неподвижным охранникам, стоявшим в дверях, а затем снова ко мне.

— Но это же так дорого, — снова прошептала она, словно пытаясь убедить себя, что всё это не сон.

Я обняла её, прижалась к её знакомому, такому родному плечу, чувствуя, как дрожит её тело.

— Просто возьми, мам, — прошептала я ей прямо в ухо, поглаживая её по спине, как она когда-то утешала меня в детстве. — Пожалуйста. Просто возьми и ничего не спрашивай.

Моё сердце разрывалось на части.

Я обнимала её, пытаясь дать хоть каплю утешения, и в то же время чувствовала, как ложь и горечь отравляют каждое прикосновение.

Я была проводником его воли в стенах собственного дома, и это было хуже любого физического насилия.

На кухню вошёл отец.

Он замер на пороге, его взгляд скользнул по мне, по взволнованной маме, по нелепо роскошному сервизу на столе, а затем упёрся в Валерио и его людей.

— Что тут происходит? — спросил он тихо, но в его голосе прозвучала сталь, которую я помнила с детства. Его брови чуть сдвинулись.

— Анна, скажи, что эти подарки ему, — тихо, но отчётливо прошипел мне Валерио по-английски, его взгляд был прикован к отцу.

Я сделала шаг вперёд, к столу, чувствуя, как подкашиваются ноги. Я подвинула коробку с машинками и несколько бутылок в его сторону.

— Пап... — голос мой сорвался. Я сглотнула. — Это тебе.

Отец уставился на меня, его лицо стало непроницаемой маской.

— Что?

— Это... Тебе, — повторила я, и слова прозвучали как приговор.

Отец медленно, не сводя с меня глаз, подошёл к столу. Он посмотрел на коллекционные коньяки, на миниатюрные машинки, оценивая их стоимость одним взглядом человека, который сам был коллекционером.

Затем его взгляд, тяжёлый и испытующий, снова вернулся ко мне, а после перешёл на Валерио. В его глазах не было страха, лишь нарастающее, холодное негодование и вопрос, который висел в воздухе, не нуждаясь в словах:

Что ты наделала, дочка? И кто этот человек, который покупает нашу семью?

Валерио посмотрел на часы с видом человека, у которого мало времени, а затем перевёл взгляд на моего отца. Вместо того чтобы говорить самому, он что-то коротко бросил по-испански одному из своих людей.

Тот немедленно подошёл ближе. Валерио начал говорить — быстрые, чёткие фразы на испанском, а его подчинённый тут же переводил на ломаном, но понятном русском. Я уставилась на них.

Он что, знает русский?

— Эти подарки... Не чтобы купить, — переводил мужчина, в точности повторяя интонацию Валерио, — А просто чтобы порадовать.

Мои родители слушали, заворожённые и настороженные.

Валерио продолжал, его голос был ровным, почти вежливым, но в каждом слове чувствовалась неоспоримая власть.

— Ваша дочка мне ничего не сделала, — звучал перевод. — Это просто подарки. Ничего большего. Она рассказала мне, что вы любите, и я решил купить.

Я слушала, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он переврал  всё, создавая иллюзию нормальных отношений, за которыми скрывалась правда о похищении и насилии.

— Потому прошу... Просто принять как есть, — продолжал переводчик. — Вы родители Анны, потому мне не сложно подарить то, что любите вы.

Мама и папа переглянулись. В их глазах читалась полная растерянность.

Роскошные подарки, внушающие страх, и вежливые, но безжалостные слова — всё это не укладывалось в голове.

— Я даже не знаю... — прошептала мама, прикрывая рот рукой. — Это так дорого...

Папа почесал затылок, его взгляд блуждал от подарков к Валерио. Затем он медленно, почти нерешительно, протянул руку в сторону Валерио.

Охранник-переводчик инстинктивно дёрнулся вперёд, его тело напряглось, словно он ожидал удара.

Но Валерио резким жестом отстранил его. Он посмотрел на руку моего отца, затем на его лицо, и после короткой паузы пожал её. Рукопожатие было крепким, коротким.

В этом простом движении заключалась вся сюрреалистичность ситуации: испанский мафиози пожимал руку моему отцу в нашей московской кухне, окружённый дорогими подарками, купленными на деньги, заработанные кровью.

Валерио посмотрел на меня, его взгляд был тяжёлым и читающим.

— Мы останемся тут, — заявил он, не спрашивая, а констатируя. — Хочешь?

Что это был за вопрос? Пытка? Проверка?

Я не видела в его глазах ни капли сомнения. Он уже всё решил. Я молча кивнула, опустив взгляд.

— На дня три? — снова спросил он, склонив голову набок, словно изучая мою реакцию.

Снова кивок.

Какое это имело значение?

День, три, неделя... Всё равно это была лишь передышка в клетке, пусть и в стенах моего родного дома.

Через час квартира наполнилась до боли знакомыми запахами.

Мама, пытаясь заглушить тревогу действием, наготовила всего, что только можно было представить.

Я сидела в гостиной на диване и смотрела, как папа, всё ещё находящийся в лёгком шоке, аккуратно расставляет на полке новые машинки и бутылки.

Валерио сидел рядом со мной, молчаливый и наблюдающий, как хищник, изучающий новую территорию.

Он следил за папой, и, странное дело, казалось, он понимал суть его тихих, поясняющих комментариев на русском, хотя вряд ли знал язык.

Внезапно резко прозвенел домофон.

— Я открою! — крикнула мама из кухни, вытирая руки о фартук.

Папа в этот момент показывал Валерио какую-то особенно редкую, на его взгляд, модельку.

И тут дверь в гостиную распахнулась, и в комнату, словно ураган, ворвалась Яна.

— Аня! — она завизжала от восторга и, не раздумывая, запрыгнула ко мне на диван, сбивая с ног в крепких, душевных объятиях.

— Яна! — вырвалось у меня, и я, забыв на секунду обо всём, обняла её в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы облегчения.

Её присутствие было глотком свежего воздуха, кусочком моей настоящей, докальной жизни, ворвавшимся в этот сюрреалистичный кошмар.

Но над нами нависла тень.

Я подняла взгляд и встретилась с холодными, оценивающими глазами Валерио.

Он молча наблюдал за этой сценой, и в его взгляде не было ни удивления, ни гнева. Лишь холодное, аналитическое любопытство, словно он изучал новый, интересный экспонат в своей коллекции — мою дружбу.

И я поняла, что даже эта маленькая радость теперь принадлежала ему.

Он позволил ей случиться и мог в любой момент забрать её обратно.

Яна посмотрела на Валерио, который над нами навис. Её глаза округлились от удивления и лёгкой тревоги, но врождённая общительность взяла верх.

— Я Яна, — она протянула ему руку для рукопожатия, пытаясь натянуть улыбку.

Валерио медленно перевёл взгляд с неё на её протянутую руку, затем снова на неё. В его глазах читалась не вежливость, а холодная оценка.

Наконец, он коротко, без всякого выражения, пожал её пальцы.

— Яна, это Валерио, — тихо прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Именно в этот момент я подняла взгляд на дверь и замерла, увидев, кто вошёл в квартиру следом за Яной.

Максим.

Нет. Только не это.

— Аня, — он улыбнулся своей небрежной, немного самодовольной улыбкой и направился ко мне.

Валерио медленно, почти плавно, повернул голову в его сторону. Его взгляд стал острым и пристальным, как у хищника, учуявшего другого на своей территории.

Я инстинктивно встала с дивана, чувствуя, как нарастает паника.

Макс, не замечая атмосферы, подошёл и обнял меня. Его объятие было привычным, дружеским, но в тот момент оно ощущалось как прикосновение раскалённого железа.

Я стояла, абсолютно неподвижная, не в силах ответить на объятие или оттолкнуть его. Мой взгляд был прикован к Валерио.

А он смотрел на нас. Его лицо было маской бесстрастия, но в глубине тёмных глаз бушевала знакомая, леденящая кровь буря.

Он видел, как другой мужчина прикасается ко мне.

И в этой тишине, нарушаемой лишь смущённым дыханием Яны и голосом мамы на кухне, назревала гроза, предвестником которой было его абсолютно неподвижное, но напряжённое, как струна, тело.

Мы сидели за столом, ломящимся от маминых яств. Я украдкой наблюдала за мамой, которая с гордостью и легким смущением показывала Валерио мой детский альбом.

«Почему у всех мам это в заводских настройках?— с тоской подумала я. — Показать все самые нелепые и смущающие фотографии любому гостю.»

Валерио, к моему ужасу, не отмахивался. Он внимательно изучал каждое фото — меня в ванночке, с двумя передними зубами, в костюме пчёлки на утреннике — и кивал с тем же серьёзным, аналитическим выражением, с каким изучал отчёты или планы зданий.

Мама, воодушевлённая его вниманием, с восторгом перелистывала страницы, комментируя каждую.

Папа, к моему величайшему удивлению, тем временем открыл одну из тех бутылок коллекционного виски, что подарил ему Валерио.

Дорогой алкоголь, который должен был годами пылиться на полке, теперь плескался в гранёных стаканах.

Макс и Яна, сидя рядом со мной, пытались вести светскую беседу.

— Ну, рассказывай про Испанию! — подталкивала меня Яна. — Про Барселону! Какая она?

Я механически рассказывала что-то об архитектуре Гауди, о шуменых улицах, опуская все главное — страх, насилие, отчаяние.

Мои слова звучали плоскими и фальшивыми.

Именно в этот момент папа обратился ко мне:

— Аня, спроси у него, будет ли он пить, — кивнул он в сторону Валерио.

Я перевела взгляд на Валерио, который как раз закрывал альбом с моим пятилетним лицом.

— Ты пьёшь? — тихо спросила я его по-английски. — Папа просто спрашивает.

Он медленно перевёл на меня свой тяжёлый взгляд.

— Да, — коротко кивнул он.

Отец, получив разрешение, налил ему и себе по солидной порции.

Они подняли стаканы — мой отец мужчина из Москвы, и испанский мафиози, мой похититель. Звякнувшись, они сделали по первому глотку.

Папа что-то сказал, хваля напиток, и Валерио снова кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.

Я сидела, зажатая между оживлённой Яной, молчаливым Максом и этой сюрреалистичной картиной застолья, чувствуя, как реальность раскалывается на две части.

Одна — здесь, за этим столом, с привычными запахами еды и звуками родной речи.

Другая — там, в холодных глазах человека, который пил виски с моим отцом, пока в его кармане, я знала, лежал пистолет, а в моей судьбе — приговор.

И эти два мира сейчас существовали в одной точке, в нашей тесной кухне, и я была тем шатким мостом, что соединял их, чувствуя, как он трещит по всем швам.

Максим не отрывал от меня взгляда. Его настойчивый, немного затуманенный выпивкой взгляд заставлял меня ёжиться.

Я чувствовала себя неловко, как на раскалённых углях, и прекрасно понимала, что Валерио всё видит.

Его губы время от времени растягивались в едва заметной, холодной улыбке, пока он делал очередной глоток виски рядом с моим отцом.

Время текло, и алкоголь делал своё дело. Отец заметно развеселился, его щёки порозовели.

Он, с пьяным энтузиазмом, взялся учить Валерио русскому языку. Я пыталась не слышать этого абсурдного урока, зажмуриваясь от стыда.

Валерио пытался повторять незнакомые звуки, но его язык, тоже уже затронутый алкоголем, отказывался повиноваться. Слышалось лишь нечленораздельные, искажённые звуки.

После очередной неудачи по его лицу пробежала тень раздражения — ему, привыкшему к тотальному контролю, не нравилось чувствовать себя неумехой.

Максим, в то же время, зря времени не терял. Он наклонился ко мне, его дыхание пахло пивом.

— Как там, в Испании? — прошептал он, его голос был тихим и настойчивым.

— Нормально, — буркнула я, стараясь смотреть в свою тарелку.

И тогда его рука поднялась и коснулась моей щеки. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми.

— Я скучал, — прошептал он ещё тише, почти в самое ухо.

Я застыла, как парализованная. Сердце ушло в пятки.

Это было уже слишком.

Я резко, почти инстинктивно, подняла взгляд на Валерио.

И он уже не слушал моего пьяного отца. Его взгляд, острый и ясный, несмотря на выпитое, был прикован к нам.

Он видел, как рука Максима касается моего лица. Он видел наш близкий, интимный шепот. И в его глазах, которые секунду назад были просто внимательными, вспыхнул знакомый, леденящий душу огонь. Не просто гнев. Не просто раздражение.

Это была та самая, первобытная, собственническая ревность.

Как смел кто-то другой прикасаться к тому, что принадлежит ему? Как смела она позволять это?

Я не знала, что творилось в голове у Валерио, но, к моему удивлению, он не устроил сцену. Он просто сидел, впиваясь в Макса своим ледяным взглядом, пока тот, наконец, не убрал руку, почувствовав напряжение.

Остаток вечера прошёл в натянутой, неестественной тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и редкими репликами мамы.

Через час Макс и Яна, почувствовав неладное, поспешили ретироваться.

Валерио, казалось, мгновенно протрезвел — алкоголь, видимо, испарялся из его крови, как только возникала угроза его контролю.

Папа, окончательно выбитый из колеи, ушёл спать. Мама молча убирала со стола. Я осталась с Валерио один на один в гостиной.

— Что за фигню ты устроил? — тихо, но чётко спросила я, не в силах больше сдерживаться.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было и намёка на опьянение, лишь холодная, сконцентрированная ярость.

— Привёз тебя, — его голос был низким и опасным. — Ты не рада? Я тебя, блять, привёз сюда, а ты тут с этим парнем развлекаешься?

— Что?! — я нахмурилась, чувствуя, как закипает возмущение. — Я не развлекалась!

— Да что ты, — прошипел он, подвигаясь ко мне ближе по дивану, пока его лицо не оказалось в сантиметрах от моего. — Что же ты делала? Говори.

— Я с ним просто поговорила! — выпалила я, отступая к спинке дивана.

— Твои слова — мои, — прорычал он, и в его голосе прозвучала такая угроза, что по спине побежали мурашки. Он резко встал. — Вставай. Мы едем в отель.

— Почему мы не можем переночевать тут? — попыталась я возразить, цепляясь за призрачную надежду остаться в стенах дома хоть на одну ночь.

— Я сказал, вставай, — его голос стал абсолютно плоским, не терпящим возражений. — Пока я тут всё не разнёс.

Последние слова заставили меня подчиниться.

Я представила, как он в ярости крушит знакомую до мелочей гостиную, как пугается мама...

Я не могла этого допустить.

Я молча встала, прошла на кухню и, глотая слёзы унижения, объяснила маме, что мы уезжаем в отель.

Её растерянное, испуганное лицо было последним, что я видела, прежде чем выйти из квартиры.

Мы спустились вниз и сели в ожидавшую машину. Дверь захлопнулась, отсекая меня от мира, который всего пару часов назад казался таким близким и достижимым.

Теперь он снова был за стеклом — недосягаемый, как и всё остальное, что когда-то принадлежало мне.

Мы подъехали к роскошному отелю, чей фасад сиял в ночи. Молча вышли из машины.

Валерио коротко поговорил с девушкой на ресепшене на английском, получил ключ-карту, и мы направились к лифту.

Всё это время он не смотрел на меня, его плечи были напряжены.

Мы поднялись на свой этаж и зашли в номер. Это были шикарные апартаменты с панорамными окнами, открывающими вид на ночную Москву. Но сейчас это была просто очередная клетка.

Я села на край огромной кровати и устало посмотрела на него.

— Почему ты такой? — тихо спросила я. — Всё же было хорошо.

Он стоял у мини-бара, наливая себе воды. Его спина была ко мне.

— Мне не нравится, как этот парень на тебя смотрел, — его голос прозвучал глухо.

Он повернулся, и его взгляд был тёмным и колючим.

— У вас что-то было?

Я застыла.

Солгать? Но что это изменит?

Он всё равно узнает, он всегда узнаёт. Да и враньё, казалось, уже не имело смысла.

— Да, — тихо выдохнула я, опуская глаза.

Краткая пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.

— Тогда понятно, — произнёс он, и в этих двух словах прозвучало нечто окончательное. Не гнев, а скорее холодное подтверждение своей теории.

Он отставил стакан и стал раздеваться — быстро, без намёка на кокетство или интимность, просто как рутинную процедуру.

Скинув одежду, он лёг в кровать спиной ко мне.

Я сидела, глядя на свои руки, сжатые на коленях. В горле стоял ком.

Всё было испорчено. Испорчено его ревностью, моим прошлым, всей этой невозможной ситуацией.

Но сквозь обиду и страх пробивалось другое чувство — крошечная, искренняя благодарность.

— Спасибо, — прошептала я так тихо, что сама едва услышала. — Спасибо, что привёз меня в Москву. Подарил моим родителям подарки.

Он не повернулся. В тишине комнаты его голос прозвучал ровно и безразлично:

— Не благодари.

Напоминание о том, что ничего не даётся просто так. Что за каждый проблеск нормальности, за каждый лучик ложного солнца в его мире приходится платить.

И счёт, я знала, ещё не предъявлен.

Я разделась до трусов и майки, чувствуя прохладу воздуха в кондиционированном номере, и легла на свою сторону кровати.

Пультом в руке я щёлкнула, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь тусклым светом из-за штор.

Почти мгновенно, как только тьма сомкнулась вокруг нас, Валерио перевернулся.

Он не обнял меня, не привлёк к себе. Он просто придвинулся вплотную, прижавшись ко мне так сильно, что я почувствовала каждую мышцу его спины, каждый позвонок через тонкую ткань моей майки.

Это был не жест нежности, а нечто иное — потребность в физическом контакте, в подтверждении присутствия, продиктованная той самой, скрываемой им уязвимостью перед темнотой.

Я лежала неподвижно, чувствуя тепло его тела. Затем медленно, почти неосознанно, я подняла руку и кончиками пальцев коснулась его спины. Кожа была гладкой и тёплой.

— Почему ты подарил им подарки? — прошептала я в тишину, разрывая молчание.

Его дыхание было ровным, но я знала, что он не спит.

— Хотел посмотреть на эмоции, — его голос прозвучал глухо в темноте, безразлично, как если бы он комментировал научный эксперимент.

В его словах не было ни капли сентиментальности. Он не хотел сделать им приятно. Он изучал их реакцию, как изучал всё — с холодным, аналитическим интересом.

И всё же...

Я вздохнула, и этот вздох был полон сложной смеси чувств — горечи, понимания и той самой, предательской искры чего-то, что могло бы быть благодарностью, если бы обстоятельства были другими.

— Всё равно спасибо, — снова прошептала я, уже не зная, за что именно.

Затем я повернулась к нему спиной, разрывая этот мимолётный, хрупкий контакт.

На утро мы зашли в огромный, сияющий торговый центр — вроде ЦУМа, я не всматривалась.

Валерио медленно шёл впереди, его взгляд скользил по бутикам с тем же оценивающим безразличием, с каким он осматривал территорию перед штурмом.

За нами, сохраняя дистанцию, следовали его люди, их массивные фигуры и каменные лица создавали невидимый, но ощутимый кордон.

— Надо купить нам одежду, раз мы тут ещё на два дня, — констатировал он, больше не спрашивая моего мнения.

— Хорошо, — безразлично прошептала я в ответ.

Какая разница, что носить?

Всё равно это была бы просто очередная униформа, выбранная им.

Начался странный, безрадостный шоппинг.

Я механически перебирала вещи на вешалках, выбирая то, что казалось наименее вызывающим — простые брюки, пару блузок.

Валерио делал то же самое, его выбор был быстрым и точным.

Консультанты, чувствуя ауру денег и власти, суетились вокруг, но их натянутые улыбки не могли скрыть нервного напряжения.

После того как мы собрали необходимое, Валерио просто кивнул одному из своих людей, и тот расплатился на кассе толстой пачкой купюр.

Мы вышли из магазина, и на нас снова обрушились взгляды.

Люди пялились не из-за нас самих, а из-за свиты, из-за той незримой печати «деньги-опасность», что исходила от Валерио.

«Только бы знали, кто он такой, — с горькой иронией подумала я. — Убежали бы, как от чумы».

Мы сели в машину. Я уставилась в окно на проплывающие огни города.

— И куда мы? — спросила я, не глядя на него.

— Твоя страна, ты и веди, — его ответ прозвучал отстранённо, будто он делегировал мне обязанность развлечь его.

Куда его можно было сводить? В музей? В парк?

Всё это казалось кощунственным, профанацией обычной жизни.

Мне не хотелось никуда. Единственное место, куда я хоть каплю хотела, было...

— Домой хочу, — тихо выдохнула я, почти не надеясь.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, читающим.

— Значит, поехали, — коротко бросил он водителю.

Машина плавно тронулась, направляясь обратно к моему дому. Это была не уступка, не проявление доброты. Это было просто самое простое решение в данный момент.

И я понимала, что каждая такая «поблажка» — лишь ещё одно звено в цепи, которая держала меня.

Потому что чем больше он позволял мне чувствовать себя «дома», тем невыносимее становилась мысль о том, что этот дом больше не мой.

Мы подъехали к моему дому, и знакомое здание снова встретило меня молчаливым укором.

Я позвонила в домофон, мама открыла без лишних вопросов, лишь её взгляд, полный тревоги, скользнул по Валерио и его людям, оставшимся внизу.

Мы поднялись наверх.

Тишина в квартире была гнетущей. Желая хоть как-то заполнить пустоту и вернуть ощущение нормальности, я направилась на кухню.

Валерио последовал за мной, его присутствие казалось ещё более массивным в тесном, привычном пространстве.

Мама, словно на автопилоте, начала суетиться у плиты.

Она наложила мне в тарелку еды, а затем, после секундного колебания, молча поставила тарелку и перед Валерио.

Он сел за стол и начал есть с тем же видом делового безразличия, с каким делал всё остальное.

Мама села напротив, её руки беспокойно теребили край салфетки. Она смотрела на меня, а не на него.

— Рассказывай, — тихо, но настойчиво сказала она.

— Что? — сделала вид, что не понимаю, я, уставившись в свою тарелку.

— Кто он такой? Откуда ты его знаешь? — её голос дрогнул.

— Просто в Испании познакомились, — я произнесла заученную, плоскую фразу. — Он предложил... Чтобы он меня, Так сказать... Подвез? Помог.

— Аня, — мама покачала головой, и в её глазах стояла такая боль и понимание, что меня передёрнуло. — Говори правду.

— Мам, это и есть правда, — я попыталась вложить в голос уверенность, но он прозвучал хрипло и неестественно.

Мама снова покачала головой, её губы сжались.

— Ты мне что-то недоговариваешь. — Она посмотрела прямо на меня, и её шёпот был полон ужаса. — Он плохой человек? Он тебе делает больно?

Ох, мама, если бы ты знала.

Мысль пронеслась, как раскалённая игла.

Если бы ты знала о похищении, об аукционе, о выстрелах у бассейна, о том, как он ломает меня каждый день.

Если бы ты видела его настоящего.

Но я не могла.

Одно моё слово, один намёк — и он мог стереть с лица земли не только меня, но и их.

Всё, что оставалось — лгать. Лжать, чтобы защитить их.

— Нет, — выдохнула я, заставляя себя встретиться с её взглядом. — Всё хорошо. Он неплохой.

Мама тяжело вздохнула. Она не поверила.

Я видела это по тому, как она опустила плечи, по тени безысходности в её глазах.

Она знала, что я лгу, но была бессильна что-либо сделать.

Мы сидели втроём: я, лгущая чтобы спасти их, мама, понимающая, что её дочь в беде, и он, безразличный творец этого кошмара, спокойно доедавший свой ужин.

После той тяжёлой сцены на кухне тишина повисла в воздухе густым, невыносимым одеялом.

Даже Валерио, закончив есть, сидел неподвижно, его присутствие давило на сознание, как физическая тяжесть.

Мытьё тарелок мамой на звучало как попытка сбежать от реальности в привычные действия.

И тогда, ломая это молчание, я подняла на него взгляд. Он уже смотрел на меня, его выражение было нечитаемым — не гнев, не интерес, просто ожидание.

— Хочешь, я покажу тебе Москву? — выдохнула я, и эти слова прозвучали как капитуляция, как признание того, что я принимаю его правила, его присутствие в своей жизни, даже здесь, в самом сердце моего прошлого.

Он медленно склонил голову набок, изучая меня. В его глазах мелькнула хитрая искорка — не удивления, а скорее удовлетворения от того, что я сама предлагаю то, что он, возможно, и так планировал.

— Показывай, — произнёс он просто, отодвигая свой стул.

Мы вышли из квартиры, оставив маму одну с её тихим ужасом и немыми вопросами. Его люди, как тени, последовали за нами, растворяясь в толпе, но всегда оставаясь в поле зрения.

Мы вышли на улицу, и вечерний воздух снова ударил мне в лицо. Но на этот раз я смотрела на город не как на недосягаемое воспоминание, а как на декорацию для очередного акта моего заточения.

Я повела его по знакомым улицам, показывая то, что когда-то любила: старинную церковь за углом, сквер с ажурной оградой, вид на набережную.

Я говорила тихо, монотонно, как запрограммированный гид.

Он шёл рядом, слушая, его взгляд скользил по фасадам, по людям, но не задерживался ни на чём надолго.

Казалось, его интересовал не город, а моя реакция на него.

Он наблюдал, как я, его пленница, веду его по местам своей прежней жизни, и в этом для него заключалась главная ценность этой экскурсии.

Мы дошли до смотровой площадки. Город лежал в огнях внизу, величественный и безразличный.

Я стояла, опершись на перила, и чувствовала, как его рука ложится мне на поясницу — не нежно, а властно, заявляя о своих правах на этот вид, на этот город, на меня.

— Красиво, — произнёс он, глядя не на огни, а на моё профиль.

В его словах не было восхищения. Была констатация факта и осознание того, что всё это великолепие теперь было просто фоном для его владения мной.

Я смотрела на огни своего города и понимала, что никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой и такой принадлежащей кому-то другому.