Его плен. Пленённая.

Утро началось с чашечки горького кофе, который я пила, сидя в беседке. На мне были простые шорты и топик, волосы небрежно собраны в пучок крабиком. Солнце уже припекало, но внутри оставалась лёгкая дрожь от вчерашнего ночного разговора.

К моему столику подошёл Ренато. Его лицо, как всегда, не выражало никаких эмоций.

— Пора ехать. Можешь не собираться, — сказал он коротко.

— Куда? — насторожилась я, отставляя чашку.

— Мне не положено разглашать тебе это.

Я с раздражением вздохнула, но подчинилась. Встав, я поплелась за ним через террасу и холл, выходя на главный двор особняка. Там, как и ожидалось, ждал чёрный лимузин. Мы молча сели в него и тронулись в путь.

Я уставилась в окно, наблюдая, как проплывают знакомые улицы Барселоны.

Кафе, магазины, люди — жизнь, которая шла своим чередом, не обращая внимания на мою личную драму.

Почти через час машина свернула на знакомую дорогу, ведущую в аэропорт. Я нахмурилась, чувствуя нарастающую тревогу.

Когда мы подъехали к частному терминалу, и я увидела Валерио, стоящего на взлётной полосе рядом с ожидающим частным самолётом, тревога переросла в холодный ужас.

Лимузин остановился. Ренато открыл мне дверь.

Я медленно вышла, чувствуя, как подкашиваются ноги, и подошла к Валерио.

— И что же это? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он повернулся ко мне. На нём были тёмные очки, скрывающие взгляд, и лёгкая ветровка.

— Путешествие, — ответил он просто, как будто мы собирались на пикник.

— И куда? — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Увидишь, — бросил он через плечо и сделал шаг к трапу.

— Я не сяду, пока ты не скажешь! — мои слова прозвучали громко и чётко, заставляя его замереть.

Он медленно повернулся. Солнце отразилось в его тёмных очках, скрывая выражение глаз, но по напряжённой линии его губ я поняла — его терпение лопнуло.

Он просто коротко кивнул кому-то позади меня.

В тот же миг чьи-то сильные руки схватили меня сзади.

— Нет! Отстаньте! — я закричала, отчаянно пытаясь вырваться.

Они подняли меня, почти не чувствуя моих ударов и попыток вырваться, и понесли к самолёту.

Я извивалась, кричала, плевалась — всё было бесполезно.

Они втащили меня внутрь салона и грубо швырнули на мягкое кожаное кресло.

Я тут же попыталась вскочить, но один из них тяжелой рукой прижал меня к сиденью, пока другой защёлкивал ремни безопасности, туго стягивая их на мне.

Валерио поднялся по трапу неспешной, уверенной походкой. Дверь с шипением закрылась за ним.

Он снял очки, и его холодный, безразличный взгляд скользнул по моему лицу, искажённому яростью и унижением.

— Пристегнись, мятежная принцесса, — произнёс он ровно, опускаясь в кресло напротив. — Взлёт может быть турбулентным.

Я сидела, скованная ремнями, как пойманное животное, и смотрела на него, пытаясь прожечь его взглядом.

Воздух в салоне был прохладным, но по моей коже ползли горячие мурашки от ярости и чувства полной беспомощности.

— Развяжи, — выплюнула я слова, чувствуя, как они обжигают губы. — Я уже никуда не убегу. С самолёта не выпрыгну.

Он медленно покачал головой, и на его губах появилась знакомая до тошноты, самодовольная ухмылка.

— Нет, посиди так. Мне нравится, — он намеренно облизал губы, задерживая на мне тяжёлый, голодный взгляд.

Я нахмурилась и с силой отвернулась к иллюминатору, уставившись на проносящиеся за окном огни аэропорта. Я чувствовала его взгляд на своей щеке, на шее, на сжатых кулаках.

Тогда он коротко кивнул своим людям. Те молча скрылись в другой части самолёта, оставив нас одних в основном салоне.

Я услышала, как он встал, и сердце упало. Его шаги были бесшумными на мягком ковре. Он подошёл и опустился рядом со мной на сиденье, так близко, что его бедро коснулось моего.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь отодвинуться, но ремни туго держали меня на месте.

Его рука медленно, почти ласково, скользнула по моему обнажённому колену, а затем поползла выше, по бедру.

Его прикосновение было тёплым, но от него стыла кровь.

— Не трогай меня, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, глядя прямо перед собой.

— А что такого? — его голос прозвучал притворно-невинно. Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моего уха. — Ты же моя. Всё твоё тело — моё. Я могу делать с ним всё, что захочу или ты забыла?

— Можешь делать со мной всё что хочешь, — выдохнула я, и голос мой дрожал от ненависти и отчаяния. — Но знай: всё это будет без согласия. Не добровольно. Ты от меня никогда ничего не получишь добровольно.

Он тихо рассмеялся, и звук был низким, вибрирующим у самого моего уха.

— Я уже получил, — прошептал он, и его рука настойчиво протиснулась между моих сведённых бёдер. — На дне рождения Мартина. Ты так сладко стонала и смотрела на меня, когда я был сверху, мятежная принцесса.

Его пальцы нашли свою цель и с откровенным, грубым знанием дела надавили.

Я вздрогнула, пытаясь сжать ноги ещё сильнее, но его рука была уже там, и ему было наплевать на моё сопротивление.

— А в бассейне, после того как я тебя вытащил? Ты вся дрожала. Не обманывай себя.

От его слов, от этого унизительного, властного прикосновения по телу пробежала предательская волна жара, смешанная с таким всепоглощающим стыдом, что я готова была разорваться.

— Это... Это просто рефлекс, — с трудом выговорила я, отворачиваясь, чтобы не видеть его торжествующего лица. — Отвращение тоже может вызывать дрожь.

— Как скажешь, — он парировал с лёгкостью, его пальцы продолжали свои медленные, неумолимые круги, заставляя меня закусывать губу до крови, чтобы не издать ни звука. — Но факт остаётся фактом. Ты — моя и твоё тело, хочет оно того или нет, принадлежит мне. А разум... — он наклонился так близко, что его губы коснулись моей щеки, — Разум я доберу позже.

Он облизал мне щеку, влажным и горячим движением, пока его пальцы продолжали свои настойчивые круги, вышивая на моей коже узоры из стыда и предательского возбуждения.

Затем он убрал руку.

Прежде чем я успела понять его намерения, он резко стянул с меня шорты.

Я забилась, пытаясь вырваться, но ремни впивались в плечи и талию. Он с лёгкостью стащил и трусы, обнажив меня до пояса.

Холодный воздух салона ударил по коже, заставив её покрыться мурашками.

Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, распахнутой и униженной.

Он достал ещё один ремень и с щелчком зафиксировал им одну мою ногу к подлокотнику кресла.

Вторую ногу он просто отодвинул в сторону своей сильной рукой, встав на колени между моих бёдер.

Вся кровь прилила к моему лицу. Я покраснела так, что, казалось, кожа загорится.

— Валерио, — выдохнула я, и в голосе моём прозвучала не мольба, а последний, отчаянный протест. — Не надо.

Он улыбнулся, и в его глазах плясали искры хищного торжества.

— Такая невинная? — прошептал он, его дыхание обжигало внутреннюю поверхность моего бедра. — Не переживай, мятежная принцесса. Со мной ты попробуешь всё. А я... — он наклонился ниже, — Попробую как раз тебя.

И он зарылся лицом между моих ног.

Я резко вдохнула, когда его язык, грубый и влажный, провёл по моим половым губам.

Я сжала зубы, впиваясь пальцами в кожу сиденья, пытаясь подавить любой звук, любое проявление чувства.

Его язык скользил, лизал, исследовал, а затем его кончик нашёл мой клитор и начал быстрые, щекочущие движения.

Дыхание моё сбилось, стало частым и прерывистым, несмотря на все мои попытки контролировать его.

По телу разливалась предательская теплота, волны которой вступали в яростный бой с леденящим ужасом и отвращением. Я зажмурилась, пытаясь убежать в темноту, но всё, что я могла чувствовать, — это это навязчивое, унизительное удовольствие, которое он выжимал из моего тела против моей воли.

Каждая клетка кричала о протесте, но тело, это предательское тело, начинало отвечать.

Я невольно выгнулась, и тихий, сдавленный стон вырвался из моих губ, прежде чем я успела его сдержать.

Он почувствовал это и удвоил усилия. Его губы сомкнулись вокруг моего клитора, и он начал быстрые, вибрирующие движения ртом, от которых по всему телу побежали разряды огня.

Мои ноги затряслись, полностью выйдя из-под контроля. И тогда кончик его языка, скользкий и настойчивый, проскользнул внутрь меня.

Ещё один стон, уже громче, отчаяннее, сорвался с моих губ.

Ноги дрожали так, что я боялась, что кости развалятся, а внизу живота затягивался тот самый тугой, невыносимый узел, грозящий развязаться.

— Валерио, прекрати, — прошептала я, и в голосе моём не было уже ни силы, ни гнева, лишь слабая, беспомощная мольба.

Я чувствовала, как оргазм накатывает, неумолимый и унизительный, рожденный не желанием, а насилием и мастерством моего мучителя.

Он видимо понял, что я на грани. Его язык стал двигаться ещё настойчивее, быстрее, целенаправленно доводя меня до пика. А затем он мягко, но ощутимо прикусил мой клитор зубами.

Громкий, звонкий, неконтролируемый стон вырвался из моего горла. Моё тело выгнулось в дугу, напряглось до предела, а затем затрялось в конвульсиях оргазма, который я так отчаянно пыталась сдержать.

Ноги инстинктивно попытались сомкнуться, захлопнуть эту бурю, но он, сильный и неумолимый, не позволил, удерживая мои бёдра широко разведёнными.

Я лежала, вся дрожа, ощущая, как волны спазмов медленно отступают, оставляя после себя леденящую пустоту и всепоглощающий стыд.

Стыд от того, что моё собственное тело предало меня и откликнулось на насилие. И от того, что он это видел, слышал и, я знала, наслаждался.

Затем он отстранился.

Вытер рот тыльной стороной ладони с таким видом, будто только что отведал изысканное блюдо.

бЕго глаза, тёмные и сияющие, были прикованы ко мне, пока я лежала, всё ещё дрожа и пытаясь перевести дыхание.

Он не дал мне опомниться. Его руки схватили меня за бёдра, он грубо подтянул меня к краю сиденья и с щелчком отстегнул ремни.

Он пользовался моментом моей полной физической и эмоциональной опустошённости, когда воля была парализована, а тело — податливо.

Он перевернул меня с такой лёгкостью, будто я была тряпичной куклой.

Я оказалась на коленях на сиденье, спиной к нему, уткнувшись лицом в прохладную кожаную спинку кресла.

Плевать. Пусть уже хоть что делает.

Я слышала, как он расстёгивает свою ширинку. Затем я почувствовала прикосновение — твёрдый, горячий кончик его члена скользнул по моим половым губам, всё ещё чувствительным после оргазма.

Он водил им вверх-вниз, слегка похлопывая, вызывая новые, предательские всплески возбуждения, смешанные с остатками стыда.

Медленно, но неумолимо, заполняя меня до самого предела он вошёл. Я невольно выгнулась спиной, и тихий стон вырвался из моих губ.

Он вошёл до конца.

Его руки легли на мои бока, а затем скользнули вперёд и сомкнулись на моей груди.

Он держал её не грубо, а почти бережно, что было в тысячу раз страшнее.

И он начал двигаться.

Ритмично, глубоко, с той же методичной, безжалостной эффективностью, с какой делал всё остальное.

Каждый толчок отдавался эхом в моём опустошённом теле, каждый стон, который я не могла сдержать, был очередной каплей в море моего унижения.

Я лежала, уткнувшись лицом в кожу, и просто ждала, когда это кончится.

— Попробуй получить от этого удовольствие и просто расслабиться, тогда тебе станет легче, — его голос прозвучал у меня за спиной на удивление ровно, почти рационально, как будто он давал дельный совет.

«Легко сказать. Сложно сделать», — пронеслось у меня в голове, пока я пыталась отключиться от того, что происходило.

Его движения изменились. Они стали адекватными.

Не грубыми и не яростными, а такими же, как тогда, на дне рождения Мартина — ритмичными, глубокими, даже, чёрт возьми, на каком-то извращённом уровне, умелыми.

Он поцеловал меня в спину, между лопатками. Поцелуй был лёгким, почти нежным.

Затем его пальцы нашли крабик, сдерживавший мои волосы. Он вытащил его, и мои чёрные волосы рассыпались по плечам.

Он аккуратно отгрёб их в сторону, обнажив шею.

Потом его руки скользнули к подолу моего топика. Он медленно, не спеша, стянул его через голову и бросил на пол.

Я осталась  обнаженная.

И затем, в следующее мгновение, он перевернул меня. Одним плавным движением он развернул меня к себе лицом.

Теперь я сидела на нём и теперь я могла видеть его лицо. Его глаза были тёмными, внимательными, но в них не было привычной насмешки или ярости. В них читалась та же странная, сосредоточенная интенсивность, что и в ту ночь.

Он смотрел на меня, как на загадку, которую нужно разгадать, и его руки лежали на моих бёдрах, не сжимая, а просто удерживая.

Всё внутри меня кричало, цеплялось за ненависть и отторжение как за последний оплот. Но его внезапная перемена, эта почтительность в насилии... Сбивала с толку.

Я смотрела ему в глаза, и он замер, не двигаясь. Я так и сидела на нём, чувствуя его внутри себя, а в ушах стоял оглушительный гул — звук рушащихся стен, которые я так отчаянно пыталась сохранить.

Швы, скреплявшие моё сопротивление, мою ненависть, трещали и расползались в тишине, что повисла между нами.

Всё, что оставалось — это тяжёлое, прерывистое дыхание и осознание того, что битва проиграна не из-за его силы, а из-за какого-то тёмного, изломанного сходства между нами.

И тогда я начала двигаться.

Это было едва заметное, почти неуверенное движение бёдрами.

Его глаза, всё это время внимательно изучавшие моё лицо, сузились. В них не вспыхнуло торжество. В них появилось нечто иное — глубокое, бездонное удовлетворение, смешанное с неутолимым голодом.

Он видел, как ломается не тело, а воля. И для него это было слаще любого физического обладания.

Он не стал помогать мне, не ускорил ритм. Он просто позволил мне двигаться, наблюдая, как я сама, по своей воле — или тому, что от неё осталось, — погружаюсь в ту пучину, которую он для меня уготовил.

Его руки лежали на моих бёдрах, но теперь они не удерживали.

Они чувствовали.

Чувствовали каждое микроскопическое движение, каждое предательское сокращение мышц, каждую дрожь.

Он переместил одну руку мне на грудь, и его пальцы, тёплые и умелые, начали играть с соском, вырисовывая круги, которые отзывались электрическими разрядами глубоко внутри.

И тут что-то во мне окончательно сломалось и отпустило.

Плевать. Плевать на всё.

Мысль была не отчаянной, а почти освобождающей.

Если я не могу бороться, если сопротивление только усугубляет боль, то, может быть... Может быть, стоит просто перестать.

Отдаться этому бушующему внутри чувству, каким бы тёмным и навязанным оно ни было.

И тогда я наклонилась и поцеловала его.

Он тут же ответил. Его губы встретили мои с той же дикой интенсивностью, его язык грубо вторгся в мой рот, как бы заявляя права.

Я стала двигаться быстрее, уже не просто признавая происходящее, а активно участвуя в нём, ища в этом движении забвения, способа сжечь остатки собственного «я» в этом огне.

Его руки скользнули с моих бёдер на спину, поглаживая её большими, твёрдыми ладонями, а затем спустились ниже, к ягодицам.

Он развёл их в стороны, глубже входя в меня, и начал направлять мои движения, задавая новый, ещё более животный ритм.

Он стал двигаться в ответ, его бёдра встречали мои толчки, и скоро мы нашли общий, неистовый пульс.

Наши стоны смешались с поцелуями, теряясь в горячем пространстве между нашими ртами.

Я цеплялась за него, как утопающий за обломок кораблекрушения, уже не понимая, спасаюсь я или тону.

Он оторвался от моего рта, его губы, влажные и горячие, приземлились на мой сосок.

Он взял его в рот, и язык его, шершавый и настойчивый, обвил чувствительную кожу.

Я резко выгнулась, отдаваясь этому ощущению целиком, и громкий, сдавленный стон вырвался из моей груди.

Мои пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая его ближе, запутываясь в тёмных прядях.

Он прижал меня к себе ещё сильнее, почти пригвоздив к своему телу, и его движения стали глубже, требовательнее, будто он пытался стереть последние следы дистанции между нами.

Он поднял лицо, и наши рты снова оказались в сантиметре друг от друга.

Мы не целовались, просто тяжело дышали в одно пространство, наши взгляды были прикованы друг к другу .

Одна его рука скользнула мне на шею сзади, не сжимая, а просто удерживая, фиксируя меня в этом положении полной отдачи.

Он снова приник губами к моей шее, к тому месту, где бешено стучал пульс, и его язык провёл по коже, пока его бёдра продолжали своё неумолимое движение.

Я зажмурилась, и новый стон, полный полного саморазрушения, вырвался наружу.

В этот момент его большой палец, шершавый и тёплый, скользнул по моим губам и проник в мой рот.

Мои губы сомкнулись вокруг него мгновенно, почти рефлекторно, и я ощутила на языке солоноватый вкус его кожи.

Я сосала его палец, как сосала бы его губы, полностью отдавшись хаосу, который он во мне поселил.

Он провёл пальцем по моим зубам, исследуя их линию, а затем проскользнул внутрь, коснувшись шершавой подушечкой нежной внутренней стороны моей щеки.

Оргазм накатил на меня внезапно, сокрушительной волной, вырывая из горла долгий, срывающийся стон.

Всё моё тело затрялось в конвульсиях, и я бессознательно прижалась к нему ближе, ища опоры в этом падении, вживаясь в него так плотно, как будто могла раствориться в его плоти и костях, чтобы избежать осознания того, что только что произошло.

Он прижался лбом к моему подбородку, его дыхание было горячим и прерывистым на моей коже. Он не останавливался, его движения стали ещё более яростными, безжалостными, будто он, чувствуя мою кульминацию, сам рвался к своей.

Он доводил меня до исступления, до края, за которым оставалось только пустое, оглушённое блаженство.

С низким, сдавленным рыком, который больше походил на стон агонии, чем на удовольствие. Его тело на мгновение окаменело, впиваясь в меня, а его зубы с силой впились в мою ключицу.

Боль была острой и яркой, пронзая остатки тумана в моём сознании, оставляя новый, свежий след — печать его обладания, выжженную на моей коже в самый момент его наивысшей власти.

Мы замерли так — сплетённые, дрожащие, покрытые потом и отмеченные следами друг друга.

Он погладил меня по спине, его ладонь была тёплой и тяжёлой. Движение было медленным, почти утешающим, парадоксальным после только что случившейся бури.

Оно не было нежным, но в нём была странная, усталая завершённость, как будто какой-то цикл замкнулся.

Я не могла пошевелиться, не могла думать. Я просто уткнулась лбом в его мокрое от пота плечо и дышала.

Вдыхала его запах — смесь дорогого парфюма, кожи.

Моё тело было разбитым и пустым, разум — опустошённым и тихим. Не было ни ярости, ни стыда, лишь оглушительная, бездонная усталость и смутное осознание того, что внутри сломалось безвозвратно.

Он медленно приподнял меня, и его тело выскользнуло из моего. Воздух с прохладой коснулся обнажённой кожи, и я непроизвольно вздрогнула.

Он потянулся к столику, взял упаковку влажных салфеток, достал одну. Его движения были практичными, лишёнными какой-либо неловкости или смущения, будто он просто выполнял необходимую гигиеническую процедуру.

Он вытер меня между ног с той же отстранённой эффективностью, с какой чистил оружие.

Я молча соскользнула с него на пол, чувствуя, как дрожат ноги. Подобрала с пола свои трусы, шорты и топик.

Одевалась, не глядя на него, чувствуя на себе его тяжёлый, изучающий взгляд. Ткань натирала кожу, и каждый предмет одежды казался очередным слоем, отделяющим меня от той, кем я была несколько минут назад.

Застегнув шорты, я подняла на него взгляд. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась привычная властность, уже вернувшаяся на своё место после минутной слабости и странной близости.

— Так куда мы? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло и незнакомо, будто принадлежал кому-то другому.

Он выдержал паузу, его губы тронула знакомая ухмылка, полная скрытого знания и предвкушения.

— Сначала нам надо в Турцию, — поправил он, и в его тоне снова зазвучали стальные нотки, не оставляющие сомнений в том, кто здесь принимает решения.

Турция.

Какая разница, куда?

Бегство было иллюзией, сопротивление — иссякло. Я была его вещью, и он вёз меня туда, где я была ему нужна.

Я просто молча кивнула, опустив глаза, и отвернулась к илминатору, где проплывали белые, безразличные облака.