Его плен. Пленённая.

Ехала я в машине без Валерио. Неожиданная, сомнительная привилегия.

Я сидела на заднем сиденье, повернувшись к окну, и наблюдала, как проплывают улицы Барселоны. Яркий солнечный свет играл на стенах старинных зданий, смешивался с тенями от апельсиновых деревьев.

Люди спешили по своим делам, смеялись, обнимались. Жизнь кипела здесь, за стеклом, такая близкая и такая недосягаемая.

В салоне играла музыка — та, что слушал водитель. Какой-то испанский рэп, быстрый, напористый, полный уличной энергии. Я не понимала слов, но ритм бился в такт беспокойному стуку моего сердца.

Затем мы остановились у высоких, увитых плющом ворот, за которыми угадывался ещё один роскошный особняк. Двигатель заглох.

— Надо подождать босса, — произнёс водитель на ломаном английском, бросая на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида.

Я просто кивнула, не оборачиваясь, и откинулась на спинку сиденья. Сложив руки на коленях, я продолжила смотреть в окно, но теперь уже не на город, а на свои собственные отражения — безупречные, накрашенные, пустые глаза в стекле, за которыми пряталась измождённая девушка в белом костюме, похожем на саван.

Ожидание было лишь паузой, короткой передышкой перед тем, как спектакль продолжится. И я была готова сыграть свою роль.

Потому что другого выбора не оставалось.

К нам плавно подкатил чёрный лимузин, и почти сразу из него вышел Валерио. На нём была простая, но безупречно сидящая светлая рубашка с расстёгнутым воротником и тёмные брюки. Солнечный свет золотил его загорелую кожу, а взгляд был скрыт за тёмными очками.

Он выглядел расслабленным, почти небрежным, но в этой небрежности сквозила привычная властность.

— Выходите, — тихо сказал мне водитель, уже держа дверь.

Я вышла из машины, и дверь с глухим стуком захлопнулась за мной, словно отсекая последний призрак уединения. Я остановилась, глядя на Валерио.

Он не подходил, лишь лениво поманил меня рукой, дважды согнув пальцы, — жест, не терпящий возражений.

Я сделала шаг, затем другой, и пошла за ним, мои каблуки отбивали чёткий ритм по нагретому асфальту. Он повернулся и зашагал к ажурным кованым воротам, которые бесшумно распахнулись перед ним, словно ожидая его прихода.

И я последовала за ним внутрь, переступая порог, ведущий в неизвестность, оставляя за спиной шумный, живой мир, который с каждым шагом становился всё дальше и призрачнее.

— Анна, быстрее, — бросил он через плечо, не замедляя шага.

Я ускорилась, почти бегом догнала его, поправляя на ходу прядь волос, выбившуюся из безупречной укладки. Я не спрашивала, куда и зачем мы здесь. Вопросы были бессмысленной роскошью. Я просто шла, как послушная тень, отбивая каблуками дробный стук по мраморным плитам внутреннего двора.

Мы вошли в особняк. Прохладный, затенённый воздух встретил нас запахом старого дерева и лаванды.

В центре холла стоял мужчина. Незнакомый. Лет тридцати, с пронзительными голубыми глазами и тёмными, идеально уложенными волосами. Он выглядел молодо, но в его осанке и открытом взгляде читалась уверенность, рождённая не годами, а происхождением и властью.

— Валерио Варгас, — улыбнулся мужчина, и его улыбка была широкой и, казалось, искренней.

— Кристиан Альварес, — ответил Валерио, и его губы тоже растянулись в знакомой, ослепительной и абсолютно фальшивой улыбке. — Рад встрече.

Взгляд Кристиана скользнул по мне, быстрый, оценивающий, но без намёка на вульгарное любопытство, затем так же легко вернулся к Валерио.

— Мартин и Фабио уже тут, ждём только тебя, — покачал головой Кристиан с лёгким укором.

Мартин? Сердце ёкнуло. Может, и София тут?

— Опоздал немного, — пожал плечами Валерио, не утруждая себя извинениями.

— Прошу тогда, пройдемте, — Кристиан жестом пригласил нас следовать за ним.

— Пошли, Анна, — коротко кивнул мне Валерио и двинулся вслед за хозяином.

Я пошла за ним, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Имена Мартина и Фабио висели в воздухе, словно предвестники новой, неизвестной опасности.

Мы прошли в зал, где на низких кожаных креслах полукругом восседали Мартин, Фабио, София и Елена.

Классно. Эта сука тут.

Знакомые лица, каждый — напоминание об унижении и боли. София сидела сгорбившись, словно стараясь стать невидимой, а Елена, напротив, развалилась с вызывающей небрежностью, её насмешливый взгляд сразу же устремился на меня.

— Прошу, садитесь, — Кристиан вежливым жестом указал на свободный диван напротив.

Я села рядом с Валерио, стараясь сохранять маску безразличия.

Для пущего эффекта я закинула ногу на ногу, демонстративно скрестила руки на груди, отгородившись от всего этого круга своим молчаливым протестом.

Валерио скользнул по мне коротким, оценивающим взглядом — то ли одобряя мою позу как соответствующую «строгому» образу, то ли читая за ней всё то же неповиновение.

Затем его внимание вернулось к Кристиану, и на его лице вновь появилась та самая, деловая и безразличная маска, за которой он привык прятаться на подобных встречах.

В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь тихим звоном льда в бокале у Мартина.

Я чувствовала на себе тяжёлые взгляды всех присутствующих, но больше всего — изучающий, холодный взгляд Фабио и язвительный — Елены.

Мы сидели, как актёры перед началом спектакля, где у каждого была своя роль, а сценарий был написан кровью и властью.

— Думаю, девушки могут уйти в другую комнату, ведь тут разговор только для нас, — сказал Кристиан, его голос был лёгким, но в нём слышалась стальная воля.

Валерио усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Потом ловить их по всей Барселоне, — парировал он, и в его тоне сквозила не шутка, а горький опыт.

— Обижаешь, Валерио, — Кристиан отмахнулся, как от назойливой мухи. — Моя охрана их даже не пропустит. — Он повернулся к тени, стоявшей у двери. — Анхель, проводи девушек в другую гостиную.

Я встала с дивана первой, не дожидаясь, пока охранник по имени Анхель подойдёт ближе. Мои движения были резкими, выдавленными. София поднялась следом, молчаливая и покорная. Елена же потянулась неспешно, с театральным вздохом, прежде чем последовать за нами.

Пока мы шли к выходу, за моей спиной прозвучал голос Кристиана:

— У этой девушки тело как церковь.

Его слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как дым от сигары. Затем Фабио, с той же бархатной ухмылкой, добавил:

— Святая.

Я нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от гадливости. Я не обернулась, не удостоила их ответом, просто продолжила идти, выпрямив спину и высоко подняв подбородок.

Анхель провёл нас по короткому коридору в небольшую, но роскошную гостиную. Воздух здесь пахнет дорогим деревом и замшевыми диванами.

Я сразу направилась к самому дальнему дивану и устроилась на нём, развернувшись к огромному панорамному окну, за которым открывался вид на ухоженный сад. Я уставилась на зелёную листву, не видя её, чувствуя лишь тяжесть чужих взглядов на себе.

София тихо опустилась на диван напротив, её руки лежали на коленях, а взгляд был прикован к узору на ковре.

Елена, с той же наглой ухмылкой, плюхнулась рядом со мной, настолько близко, что её плечо почти коснулось моего.

Я поморщилась от этого вторжения в моё и без того сжатое пространство и резко, демонстративно отодвинулась к самому краю дивана.

Тишина в комнате была густой и некомфортной, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов в углу.

Три женщины, три пленницы в позолоченных клетках, запертые вместе в ожидании, пока мужчины решат их судьбу.

Я посмотрела на Софию. Её поза, её опущенные глаза — всё это вызывало во мне раздражение, смешанное с щемящим чувством жалости.

— Долго ты в покорную будешь играть? — мои слова прозвучали резко, нарушая гнетущую тишину. — Все равно уже никто тебе не верит. Хватит, София.

Она медленно подняла на меня взгляд. В её глазах не было страха, лишь усталая апатия.

— Какая разница тебе, что я делаю? — она выгнула свою безупречно выщипанную бровь. — Не твоё дело, Анна.

— Просто ведёшь себя как ребёнок, делая из себя покорную, — не отступала я, чувствуя, как накипает злость. — Мартин всё равно уже понял, какая ты на самом деле. Или ты думаешь, он поверит в это смирение после попытки побега?

Елена наблюдала за нашим обменом репликами с явным интересом, как зритель в театре. Я перевела на неё взгляд.

— Привет, Анна, — она сладко улыбнулась, словно мы закадычные подруги.

— Пока, — я коротко бросила и отвернулась.

— Ну чего же ты такая злая? — она вздохнула с преувеличенной драматичностью. — Чернильница.

Я резко посмотрела на неё.

— Что? — нахмурилась я, чувствуя, как закипаю.

— Говорю, что ты чернильница, — повторила она, жестом обводя мои татуировки. — Почти вся чёрная из-за этих своих рисунков.

— А ты шлюха и почти вся белая, от кончи, — парировала я, холодно глядя на неё. — Но я же почему-то молчу. Вот и ты рот закрой. Пока я не сделала тебя синей.

Елена фыркнула, но в её глазах мелькнула искорка злорадства.

— Хамка.

— Я бы тебе такую хамку показала, — вздохнула я, сжимая кулаки, но не двигаясь с места. — Только мне лень. Да и руки об шлюху марать. Ты вообще с кем сюда приехала? То Мартин, то Валерио. Ищешь, где денег больше? Или просто не можешь без внимания мужчины, которому принадлежишь по документам?

— Я принадлежу Фабио, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала не наигранность, а горькая, обжигающая правда.

— Классно, — бросила я, не смягчаясь. — Только вот почему-то клеишься ко всем подряд.

— Я клеилась только к Валерио, — резко парировала она, и её глаза сверкнули обидой. — Чтобы он забрал меня обратно. С Фабио совершенно невозможно.

— А, понятно, — я язвительно усмехнулась. — Денег не даёт? Или твою задницу не любит? Ты ведь трофейная шлюха, что тебе ещё надо? Деньги и хороший секс, вроде бы всё.

Елена сжала кулаки, её сладкая маска на мгновение сползла, обнажив raw, животную злость.

— Ты ничего не понимаешь, мразь! — прошипела она. — Фабио... Он не человек. Он коллекционер. Он покупает нас, как картинки, ставит на полку и забывает. С ним нельзя говорить, нельзя дышать громко, нельзя просить. Он смотрит на тебя, как на вещь, у которой вдруг открылся рот. А Валерио... — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тоску, — Валерио хоть живой. Он злится, он кричит, он чувствует. У него можно чего-то добиться. Хоть гнева, хоть внимания. А от Фабио ты получаешь только ледяную пустоту. Она съедает изнутри.

— Да что ты, — я поморщилась, отмахиваясь от её слов, как от назойливой мухи.

— Видимо, тебе просто Валерио не открылся.

— Мне насрать. Он ещё тот тиран, — я резко оборвала её, вставая и отходя к окну, чтобы больше не видеть её жалкое лицо.

— Чего вы ссоритесь? Из-за мужика? — вдруг, тихо, но чётко, встряла София.

Мы обе повернулись к ней. Она сидела всё так же прямо, но в её глазах горел странный, холодный огонь.

— Я бы на Мартина молилась, — вдруг сказала Елена, снова надевая маску насмешницы. — Он же хороший. А ты как дура...

— Я просто не хочу быть трофейной шлюхой! — голос Софии дрогнул, в нём впервые зазвучала не апатия, а боль. — Я хочу свободы! Я не хочу сидеть в этой Испании! Моя мечта — путешествовать, а не тлеть в золотой клетке у Мартина!

Я слушала их перепалку, чувствуя, как в воздухе сгущается странная смесь отчаяния и гнева.

— Да и вообще! — София резко встала, её руки сжались в кулаки. — У нас у троих жизнь никуда не лучше! У тебя, Елена, Фабио, который якобы холодный? Но вот на танце с Анной он был разговорчив! У тебя, Анна, Валерио херовый, а вот с Еленой он более чем нормальный! Может, вам просто поменяться?

Я выгнула бровь, поражённая этой внезапной, абсурдной логикой.

— Поменяться? — фыркнула Елена, но в её смехе слышалась нотка неуверенности. — Ты серьёзно? Как ребёнок малолетний.

— Замолчи! — вдруг закричала София с такой яростной силой, что я невольно отшатнулась. Её лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ярости. — Заткнись наконец! Ты ведь всё знаешь!? Ты всё про всех понимаешь! А сама готова лизать туфлю любому, кто кинет тебе взгляд! Ты так же несвободна, как и мы! Ты просто лучше научилась притворяться!

Она стояла, тяжело дыша, её плечи вздымались. В наступившей тишине был слышен только её прерывистый, яростный вздох. Впервые за всё время я увидела в ней не сломленную жертву, а человека, в котором кипела такая же буря, как и во мне. И в её крике был горький, обжигающий смысл.

— Идиотизм, — прошептала я, разрывая повисшую тишину. Голос звучал устало и почти безразлично. — София, как мы поменяемся, если для каждого из них мы просто собственность? Ты неверно всё сказала. Нас не спрашивают.

София посмотрела на меня, сузив глаза. В её взгляде, только что полном ярости, теперь плескалась горькая, беспомощная обида.

— А ты... — прошептала она, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Если бы не ты... Если бы не твой грёбаный отель! Может быть, мы бы сбежали!

Я уставилась на неё, чувствуя, как удар пришёлся точно в цель. Но вместо того чтобы сжаться, я выпрямилась.

— В том-то и дело, — холодно парировала я. — Если бы не я, у тебя бы и шанса не было сбежать. Ты бы до сих пор сидела в своей комнате у Мартина и строила из себя покорную куклу, боясь лишний раз вздохнуть. Или ты бы сбежала с ней? — я резко кивнула в сторону Елены, которая наблюдала за нами с замершим на лице выражением любопытства. — С той, для которой цепь — просто красивое украшение? Она бы тебя сдала при первой же возможности, лишь бы к Фабио в немилость не попасть.

Елена фыркнула, но не стала ничего говорить. Она просто откинулась на спинку дивана, демонстративно проверяя свой маникюр, будто эта перепалка её больше не касалась.

София стояла, сжимая и разжимая кулаки. Её первоначальный запал угас, сменившись тяжёлым, беспросветным осознанием. Она понимала, что я права. Наш побег был не союзом, а цепью случайностей, где каждая думала только о себе. И этот союз рухнул в тот же миг, когда столкнулся с первой же преградой.

— Мы все здесь одни, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал как приговор. — И надеяться не на кого. Особенно друг на друга.

Я отвернулась к окну, глядя на безмятежный, ухоженный сад. За стеклом царила идеальная, бездушная гармония, так разительно контрастирующая с бурей внутри этой комнаты.

— Мы ничего не сделаем, — прошептала я, и мои слова, казалось, впитались в тишину, стали её частью. — Против тех, кто вершит судьбами. Против тех, кто по щелчку пальцев может просто кого-то убить.

Я чувствовала их взгляды на своей спине — и яростный взгляд Софии, и оценивающий — Елены.

Мои собственные слова отдавались в ушах горьким признанием собственного бессилия.

В этот момент дверь в гостиную открылась, и на пороге появился Анхель. Его лицо не выражало никаких эмоций.

— Сеньориты, вас зовут, — произнёс он безразличным тоном.

Я развернулась от окна и, не глядя на остальных, направилась к выходу. Шаги мои были чёткими, отстукивая каблуками по паркету тот самый ритм показного безразличия, за которым пряталась пустота.

Я зашла в главную гостиную. Валерио сидел в том же кресле, в его пальцах мерцал бокал с виски. Он не посмотрел на меня, когда я подошла и молча опустилась рядом на диван, сохраняя дистанцию, но оставаясь в зоне его досягаемости. руки.

Следом, словно тени, вошли София и Елена. София бесшумно вернулась на своё место рядом с Мартином, опустив глаза. Елена же, пройдя мимо, на мгновение задержалась взглядом на Фабио, ища хоть какого-то знака, но, не получив его, с театральным вздохом устроилась поодаль.

Воздух снова наполнился низкими голосами мужчин, ведущих свой бесконечный разговор о власти, деньгах и границах влияния.

— Манфреди и Скалли, — произнёс Кристиан, и эти два имени прозвучали в тишине как два удара гонга.

Скалли. Я непроизвольно выпрямилась, вся внимание обострилось, цепляясь за каждое слово.

— Лючио Манфреди дома, а вот Энтони Скалли с Виолеттой ведь на месяц после свадьбы улетели куда-то, — продолжал Кристиан, делая паузу, чтобы затянуться сигарой.

Что не так с этими Скалли? И кто такие эти Манфреди? В голове пронеслось воспоминание — глянцевый журнал, холодные глаза Энтони Скалли и сияющая улыбка Виолетты. «Льдинка».

— У Энтони Скалли был консильери, а у него — дочь, — в разговор вступил Валерио. Его голос был ровным, расчётливым. — Можно было бы её. Но точно не сейчас. Ещё слишком рано. Они  ещё наготове, постоянно ждут атаку. Потому надо повременить.

О чём это они? Моё сердце заколотилось, кровь ударила в виски. Они говорили не просто о семьях. Они говорили о конкретных людях. О дочери какого-то советника.

«Можно было бы её».

Они говорили о ней с той же лёгкостью, с какой обсуждали бы покупку нового автомобиля или смену поставщика.

Я сидела, стараясь не выдать ни единым мускулом своего ужаса, впитывая каждое слово, пытаясь сложить их в хоть какую-то картину.

Его одержимость Виолеттой Скалли была не просто личной обидой. Она была частью чего-то большего, частицей в огромной, смертоносной машине.

И самое страшное было то, что я теперь это слышала. Я стала невольным свидетелем. А в их мире свидетели были роскошью, которую никто не мог себе позволить.

— Голову попросить её — и всё, — произнёс Фабио, его бархатный голос прозвучал так же спокойно, как если бы он заказывал кофе.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Они говорили об убийстве. Так, будто это было самым обыденным делом.

— Тоже думал об этом, — отозвался Валерио, и в его тоне не было ни тени сомнения. — Но Энтони не отдаст её.

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным, будто он просчитывал ходы на невидимой шахматной доске.

— Ещё и Италию надо следить. Лоренцо Скалли тоже на стреме постоянно. — Он произнёс это с лёгким раздражением, как о досадной помехе. — Но я добьюсь и заполучу Виолетту.

В этих словах не было ни страсти, ни любви. Была холодная, безжалостная одержимость.

Виолетта Скалли была не женщиной, а трофеем, символом победы над врагом. Призом, который он намеревался вырвать из рук Энтони Скалли, чего бы это ни стоило.

И теперь было ясно, что я, со своими татуировками и «мятежным» духом, была для него лишь суррогатом, тренировочной мишенью, пока он вынашивал планы по захвату настоящего приза.

Я сидела, стараясь дышать ровно, чувствуя, как комната наполняется незримой угрозой. Я случайно услышала не просто разговор. Я услышала приговор.

И имя в этом приговоре было — Виолетта Скалли.

Валерио вдруг встал, отставив бокал. Его движения были резкими, выдавленными.

— Поедем ка мы, — вздохнул он, больше похоже на ворчание. — У меня ещё пару дел.

Я встала следом, как тень. Он коротко, без эмоций, попрощался со всеми.

Я бросила последний взгляд на Елену — она смотрела на Валерио с нескрываемой тоской, и на Софию — та сидела, уставившись в свои колени, словно ничего не слыша и не видела.

Затем я развернулась и пошла за Валерио, чьи широкие шаги быстро удалялись по коридору.

Я почти бегом догнала его и поравнялась, едва переводя дух. Он вышел из особняка в ночной воздух, и я чуть повернула голову, чтобы взглянуть на его профиль, резкий в свете уличных фонарей.

— Что? — спросил он, не глядя на меня, направляясь к машине.

— Почему ты так одержим этой Виолеттой? — выпалила я, не в силах сдержать вопрос, который жёг меня изнутри.

— Это не одержимость, — ответил он ровно, почти механически. — Хотя, в каком-то плане, да. Я просто хочу её убрать. Убить.

Его слова, такие простые и бесстрастные, повисли в морозном воздухе.

— Почему? — прошептала я, чувствуя, как холодеет внутри. — Из-за Энтони Скалли? Из-за вражды?

— Он тут вообще ни при чём, — отрезал Валерио, и в его голосе впервые прозвучало лёгкое, но явное раздражение. — Всё. Молчи и иди.

Он резко открыл дверь лимузина и жестом приказал мне заходить. Я замолчала, шокированная.

Получается, он хочет её убить  просто так? Без причины, без мести, без вражды? Просто потому что хочет?

И если он был способен на такое по отношению к женщине, которую, судя по всему, когда-то желал, то что он мог сделать со мной, простой заменой, купленной на аукционе?

Я зашла в комнату, и дверь едва успела закрыться, как за мной, без стука, вошёл Валерио. Он остановился посреди комнаты, его фигура казалась ещё более массивной в тесном пространстве.

— Чего тебе? — спросила я, не оборачиваясь, снимая туфли.

— Ты не ела ничего нормального, — прозвучал его голос сзади. В нём не было ни заботы, лишь констатация факта, как у хозяина, проверяющего, покормили ли его собаку. — Тебе надо поесть.

Я медленно повернулась к нему наконец и скрестила руки на груди, принимая оборонительную позу.

— Это что, приглашение на ужин? — язвительно поинтересовалась я.

Он не ответил сразу. Он прошёл ближе, его взгляд, тёмный и неотрывный, впился в мои глаза, заставляя меня почувствовать себя загнанной дичью.

— Нет, — отчеканил он. — Приказ. Пошли жрать.

Я закатила глаза, чувствуя, как привычная усталость накатывает новой волной.

— Ты всё равно не отстанешь, — прошептала я себе под нос, достаточно громко, чтобы он услышал.

И, не видя другого выхода, поплелась за ним.

К моему удивлению, он повёл меня не на террасу или в беседку, а по длинному коридору в свою часть особняка.

Он открыл тяжёлую дверь, и мы вошли в его комнату.

Комната была огромной, минималистичной и залитой светом. Каждая лампа, каждый бра был включён, отбрасывая резкие тени и не оставляя ни одного тёмного уголка. Я чуть не фыркнула. Пусть только попробует сказать теперь, что у него нет страха перед темнотой.

Он не стал задерживаться в комнате, а направился прямо к широкому панорамному балкону. Распахнув стеклянную дверь, он жестом указал мне выйти. На балконе, под звёздным небом, был накрыт небольшой столик на двоих.

— Ты меня хочешь задобрить, чтобы трахнуть? — пряма спросила я, опускаясь на один из стульев.

Он сел напротив, его губы тронула та самая, знакомая до боли, самодовольная ухмылка.

— Я, конечно, хочу тебя трахнуть, — признался он с неприкрытой откровенностью, наливая себе вина. — Но это просто, чтобы поесть. А трахнуть... — он сделал глоток и посмотрел на меня через край бокала, — Теперь уж я и так могу, когда захочу.

Его слова были не угрозой, а констатацией его абсолютной власти. И от этого становилось ещё более унизительно.

— Удивительно, — покачала я головой, больше не в силах с ним спорить, и принялась есть, чувствуя, как каждый кусок хлеба встаёт комом в горле под его пристальным, тяжёлым взглядом.

Мы ужинали в напряжённой тишине, под аккомпанемент ночной Барселоны, двое людей, связанных цепями насилия, власти и какой-то извращённой, болезненной необходимости друг в друге. Хотя это только у него так.

Он мне неинтересен.

Я отложила вилку. Звук металла о фарфор прозвучал оглушительно громко в тишине.

— Если ты хочешь трахаться, — я посмотрела на него прямо, вкладывая в слова всю накопившуюся горечь и пустоту, —  То ладно. Давай просто потрахаемся. И покончим с этим.

Он медленно поставил свой бокал. Его глаза сузились, становясь двумя чёрными щелями.

— Это не по-настоящему, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее раздражение?

— А когда у нас было по-настоящему? — выдохнула я, и в голосе моём прозвучала не злость, а ледяная усталость. — Ты даже на дне рождения Мартина придумал эту свою «адекватность». У нас нет ничего настоящего. И не будет. — Я посмотрела на него без тени эмоций. — Так что можешь не говорить мне о «настоящем». Его здесь нет. Есть только ты, твои приказы и моё тело, которое ты можешь взять, когда захочешь. Так что давай без лишних слов.

— Я тебе сказал, что не хочу тебя трахать сегодня, — он резко вздохнул, и в его глазах мелькнуло неподдельное раздражение. — Ты чего меня бесишь?

— Но для чего-то же ты позвал меня сюда ужинать? — не отступала я, чувствуя, как нарастает та же знакомая, удушающая беспомощность.

— Потому что ты ничего не ела нормально сегодня! — его голос на мгновение сорвался, в нём прозвучала почти что досада? — Я позвал, чтобы ты не сдохла. Чтобы потом трахать, но не сегодня.

Его логика была чудовищной и простой, как удар топора.

Я — вещь, и о ней нужно заботиться, чтобы она не сломалась раньше времени.

— Понятно, — я отодвинула стул и встала. — Значит, я могу идти?

— Нет, — он резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. — Нет, ты не можешь идти.

Я замерла, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Я посмотрела на него, пытаясь понять, в чём подвох.

— Ты сегодня спишь со мной, — заявил он, и в его тоне не было места для обсуждения.

— С чего это? — вырвалось у меня, хотя я уже знала ответ.

— Я так сказал.

Цокнув языком от бессилия и закатив глаза, я плюхнулась обратно на стул и снова взяла вилку.

Я продолжила есть, механически пережёвывая пищу, не чувствуя её вкуса, уставившись в одну точку на скатерти.

Тишину нарушил тихий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в комнату вошёл Ренато. В его руках была аккуратно сложенная пижама — моя.

Молча, с каменным лицом, он положил её на край огромной кровати и так же бесшумно удалился, закрыв за собой дверь.

Я допила последний глоток апельсинового сока и поднялась из-за стола, на этот раз не глядя на Валерио.

Я подошла к кровати, взяла пижаму и, повернувшись к нему спиной, начала переодеваться прямо посреди комнаты.

Если я для него вещь, то пусть смотрит.

Мне уже было всё равно.

Скинув одежду и натянув шёлковые брюки и топ, я прошла в ванную. Я умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица макияж и тяжёлую усталость дня. Подняв взгляд на зеркало, я увидела своё отражение — едва заметный, желтеющий синяк на щеке, последнее напоминание о его укусе.

Он почти сошёл.

Вернувшись в спальню, я прошла мимо Валерио, который всё так же сидел за столом, и направилась к кровати.

Я откинула тяжёлое одеяло, забралась под него и повернулась на бок, спиной к нему и к свету, заполнявшему комнату. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, зная, что этот странный, вынужденный совместный ночлег — лишь ещё одна форма контроля в бесконечной череде унижений.

Я потянулась к шнуру настольной лампы, жаждая темноты, которая могла бы скрыть меня от этого невыносимого положения.

— Нет, стой, — резко сказал он, не поднимая головы. — Светильник бьётся током.

Я замерла с вытянутой рукой, чувствуя, как по коже бегут мурашки от абсурдности этого оправдания.

Бьётся током.

В этом сверхтехнологичном особняке.

Конечно.

С тяжёлым, раздражённым вздохом Валерио поднялся. Он резко, почти яростно, щёлкнул выключателем той самой лампы, затем таким же движением погасил бра на стене, потом основной свет. Комната погрузилась в густую, почти осязаемую тьму, нарушаемую лишь слабым отсветом луны из-за балкона.

Я слышала его шаги, ощущала, как кровать прогнулась под его весом, когда он лёг на свою сторону.

Мы лежали в сантиметрах друг от друга, разделённые бездной молчания и натянутых нервов. И в этой темноте, которую он так яростно отрицал, но в которую всё же погрузился, его страх был таким же реальным, как и мой.

Просто мы боялись разного.

Он резко схватил меня за талию и с силой притянул к себе, прижав мою спину к своей груди. Его лицо уткнулось мне в затылок, дыхание было горячим на коже.

— Почему ты вообще предложила вырубить свет? — его вопрос прозвучал приглушённо, прямо у моего уха.

Я замерла, не в силах вырваться, чувствуя, как его тело, твёрдое и напряжённое, прижимается ко мне.

— Все почти люди спят без света, — тихо ответила я, глядя в темноту перед собой. — Малая часть спит с ночниками. Другая — со светом, если для них темнота это страх.

Он не ответил сразу. Я чувствовала, как его дыхание выравнивается, а хватка на моей талии чуть ослабевает, но не отпускает.

— Понятно, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в моих волосах.

Это было молчаливое, выстраданное признание.

Признание того, что его демон, прячущийся в темноте, был сильнее его. И что, возможно, в этом мгновении моё присутствие, моё спокойное принятие ночи, было тем самым «ночником», в котором он отчаянно, но никогда вслух не признаваясь, нуждался.

Я уже начинала проваливаться в сон, тяжёлый и беспокойный, как его рука снова потянула меня за плечо, возвращая к реальности.

— Ты спишь? Мне не спится. Холодно из-за балкона. Закроешь?

Я с трудом разлепила веки, глядя в темноту на его расплывчатый силуэт.

— А сам? — пробормотала я, голос хриплый от дремоты.

— Мне лень.

С подавленным стоном я выбралась из-под одеяла, чувствуя, как холодный воздух с балкона обжигает кожу.

Я дошла до распахнутой двери, с силой захлопнула её, повернув ручку на замок, и, дрожа, побрела обратно к кровати, ныряя под одеяло.

— Ты меня бесишь, — прошипела я в подушку, отворачиваясь к стене.

— Я знаю, — его голос прозвучал прямо у меня за спиной. — Ты меня тоже. Я убить тебя хочу.

В его тоне не было злобы, лишь усталая констатация факта, как о погоде.

— Больше, чем Виолетту? — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

— Нет.

Я горько усмехнулась в темноте.

— Вау. Спасибо. За такое... Как бы сказать... За то, что пожалел меня.

— Не за что, мятежная принцесса.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — наэлектризованной, полной невысказанного.

Я лежала, глядя в стену, чувствуя, как его дыхание обжигает мне затылок. И тогда я задала вопрос, который висел между нами с самого разговора в гостиной.

— Почему ты хочешь убить её? — спросила я прямо, не оборачиваясь.

Ответ пришёл не сразу. Сначала — лишь его тяжёлое дыхание. Потом — слова, выдохнутые в темноту, тихие, лишённые эмоций, но от этого ещё более страшные:

— Она убила моего отца.

Я резко перевернулась на другой бок, чтобы смотреть на него через темноту. Мои глаза, привыкшие к мраку, с трудом различали черты его лица, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда.

— Ты хочешь отомстить? — прошептала я.

— Нет, — его ответ был быстрым и плоским, без намёка на пафос. — Просто это должен был сделать я, а не она.

Он замолчал, и в тишине я слышала, как сжимаются его челюсти.

— А она взяла и убила. Теперь я хочу получить её голову. В знак того, что я почти убил своего отца, но она мне помешала.

Логика была извращённой, чудовищной, но в ней была своя, зловещая последовательность. Это была не месть за отца, а месть за украденную у него возможность совершить отцеубийство самому.

— За что... За что она убила твоего отца? — спросила я, уже догадываясь, что ответ будет ужасен.

— Я же говорил — он был психом, — его голос стал глухим, отстранённым, будто он рассказывал чужую историю. — Похитил её. Держал в подвале. Энтони Скалли спас её, а  потом она убила отца.

Я лежала, не в силах пошевелиться, слушая этот кошмар. Его отец похитил и держал в заточении ту самую Виолетту. А она, вырвавшись на свободу, убила своего похитителя.

И теперь её вина в глазах Валерио заключалась не в том, что она убила, а в том, что она отняла у него право сделать это самому.

— Ну и не только я хочу, — добавил он после паузы, и в его тоне впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее усталость. — Половина моих солдат хочет мести за отца.

Вот оно. Прямоугольник.

Его личная одержимость оказалась вплетена в политику, в долг перед людьми, которые последовали за ним.

Убийство Виолетты Скалли было для него не просто прихотью. Это было необходимостью — способом утвердить свою власть, отомстить за посягательство на его «право» и удовлетворить жажду мести своих людей.

Я была не просто заменой. Я была живым напоминанием о той, что ускользнула, и тренировочным полигоном для той ярости, которую он собирался обрушить на неё.

— А как у вас там в России? — вдруг спросил он, и его вопрос прозвучал так неожиданно и обыденно, что на мгновение сбил меня с толку.

— Что ты именно хочешь услышать? — настороженно переспросила я.

— Да всё, что хочешь, рассказывай.

Я на секунду задумалась, пытаясь в темноте найти хоть какие-то нейтральные слова.

— Ну, у нас... Красиво в каких-то местах. Вроде... Нет мафии. Я не знаю.

— Ошибаешься, — тут же, с лёгкой усмешкой, парировал он.

— Хочешь сказать, что там есть мафия?

— Да. Двоих знаю точно.

— Откуда ты их знаешь? — не удержалась я от вопроса, несмотря на себя.

— Я же говорил, что после своего совершеннолетия, после интерната в Англии, скитался по странам. Ну, вот и встретил как-то раз одного в Турции, а другого в Италии.

— А они что там делали? — поинтересовалась я, чувствуя, как разговор приобретает сюрреалистичный оттенок.

— Анна, ты думаешь, мафия сидит на месте? — он фыркнул, и в его голосе снова зазвучала знакомая снисходительность. — Мы тоже люди. Мы тоже путешествуем. Работаем не только пистолетами, но и мозгами. Я же говорил про бизнес и всякое такое.

— Я поняла, — коротко сказала я, отворачиваясь обратно к стене.

И правда, что ещё можно было сказать?

Этот человек, чья жизнь была переплетена с насилием и смертью, спокойно рассказывал о своих международных «деловых» связях, как обычный человек — о знакомых из отпуска.

Даже если бы я сбежала от него, куда бы я побежала? В другой город, в другую страну?

Возможно, прямо в объятия кого-то из его «знакомых». Мысль была леденящей.

— Почему ты отворачиваешься? — его голос прозвучал снова, настойчивый и властный, нарушая хрупкое перемирие темноты.

— Почему я должна лежать к тебе лицом? — прошептала я в подушку, не двигаясь.

— Потому что я этого хочу, — отчеканил он, и в его тоне не было места для возражений. — Отвечай на вопрос.

Я резко перевернулась, чтобы смотреть на него.

— Я не хочу видеть твоё лицо, Валерио, — выдохнула я, и каждое слово было наполнено всей горечью, что копилась все эти дни. — Ты мне омерзителен.

Он не отреагировал на оскорбление. Казалось, он даже ожидал его. Его рука, всё ещё лежавшая на моей талии, не двигалась.

— Омерзителен, — повторил он безразлично, как будто проверяя звучание слова. — А что, по-твоему, должно быть приятно? Цветы? Шёпот комплиментов? Нежности?

— Нормальное человеческое отношение было бы неплохо для начала, — прошипела я.

Он коротко, беззвучно рассмеялся.

— Нормальное. Ты до сих пор живёшь в своих сказках, мятежная принцесса. В этом мире нет «нормального». Есть сила. Есть власть. Есть то, что ты можешь взять, и то, что ты можешь удержать. Всё остальное — слабость. А слабых ломают. Как твою подружку Софию. Или как... — он сделал паузу, и его пальцы слегка сжали мой бок, — Как я сломал бы тебя, если бы захотел по-настоящему. Но мне пока... Интереснее наблюдать за твоим упрямством.

Его слова, как всегда, были отточены и ядовиты.

— Ты говорил, что я при возможности сбегу, якобы предам, хотя нечего предавать, — мои слова прозвучали тихо, но отчётливо, разрезая темноту. — Ты абсолютно прав. Я сбегу. При любой возможности и никогда не оборнусь к тебе.

Его тело напряглось рядом. В тишине я почти слышала, как сжимаются его челюсти.

— У тебя не будет этой возможности, — его голос был низким и плоским, как надгробная плита.

— Может быть, — парировала я с ледяным спокойствием, которого сама в себе не знала. — Но не говори того, чего не сможешь предугадать. Есть разные понятия «сбежать».

Я сделала маленькую паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, прежде чем выдохнуть последнюю фразу, тихо и обречённо:

— Умереть — один из вариантов.

Повисла звенящая тишина. Даже его дыхание, казалось, замерло.

Затем его рука на моей талии сжалась с такой силой, что я чуть не вскрикнула от боли.

Он резко дёрнул меня к себе, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. В темноте его глаза были двумя чёрными безднами, полными немой, кипящей ярости.

— Попробуй, — прошипел он, и его дыхание обожгло моё лицо. — Только попробуй лишить меня того, что принадлежит мне. Я вытащу тебя с того света обратно, только чтобы сломать тебя так, что ты будешь молить о смерти, но не сможешь её найти. Ты поняла? Твоя жизнь, твоя смерть — всё это решаю только я.

Он оттолкнул меня назад, и я с силой ударилась головой о подушку. Он перевернулся на другой бок, спиной ко мне, его плечи были напряжены как камень.

Разговор был окончен. Но его угроза висела в воздухе, густая и удушающая.

Он дал мне понять самую страшную вещь: в его мире я не имела права даже на собственный конец.

Я была его собственностью — при жизни и, если он того пожелает, после неё.